-- Еще бы. Въ первый разъ я видѣлъ его и слышалъ его голосъ въ Сизмонѣ, а потомъ еще два раза. Онъ теперь какъ бы стоитъ передо мной, и его слова звучатъ въ моихъ ушахъ.

Старикъ умолкъ, задумчиво смотря на огонь, словно передъ его глазами возстала боготворимая имъ фигура въ сѣромъ сертукѣ и маленькой треугольной шляпѣ.

-- Капралъ Дерваль,-- произнесъ патеръ:-- а давно вы его видѣли въ Сизмонѣ?

Дядя Евенъ просіялъ, глаза его засверкали и, положивъ трубку на каминъ, онъ произнесъ громкимъ голосомъ, словно командовалъ цѣлымъ полкомъ:

-- Это было ночью 17-го сентября 1796 года.

Хотя всѣ присутствующіе знали наизусть разсказъ капрала о Сизмонѣ и слышали его десятки разъ, но онъ передавалъ его съ такимъ пламеннымъ азартомъ, съ такой добродушной гордостью, что всегда было пріятно его слышать. Поэтому всѣ ждали съ удовольствіемъ повторенія давно извѣстной исторіи, за исключеніемъ Мишеля Гральона, которому надоѣло слушать все одно и то же.

-- Мы вышли изъ Трента 16-го сентября на разсвѣтѣ,-- началъ ветеранъ съ естественнымъ самодовольствомъ человѣка, который сознаетъ, что онъ пророкъ въ своемъ отечествѣ:-- переходъ былъ длинный: намъ надо было пройти десять миль по самой дурной дорогѣ и то фарсированнымъ маршемъ. Къ вечеру мы достигли селенья; я не помню, какъ оно называлось, но это была маленькая деревушка на вершинѣ горы. Ночью, не смотря на усталость, мы не могли спать, потому что распространилось извѣстіе, что императоръ, тогда онъ еще былъ генераломъ Бонапартомъ,-- между нами. Какъ лица раненыхъ сіяютъ, когда въ лазаретъ входитъ докторъ, такъ и армія приходитъ въ восторгъ, когда въ рядахъ ея находится главнокомандующій, да еще такой, какъ императоръ. Было темно, и луна свѣтила на небѣ, когда онъ насъ поднялъ и повелъ на австрійцевъ, занимавшихъ сильную позицію въ Примолано. Мы ударили на нихъ, пока они спали, и, отрѣзавъ имъ отступленіе, забрали въ плѣнъ нѣсколько тысячъ человѣкъ. Для обыкновеннаго человѣка этого было бы довольно, но Бонапартъ желалъ большаго и скомандовалъ: "впередъ!". Вурмзеръ находился въ Бассано, а Мезароссъ шелъ на Верону. Мы штыками пробились до Сизмоны. Была уже ночь, когда мы сдѣлали привалъ, и всѣ были этому очень рады послѣ утомительнаго дня.

Капралъ остановился и перевелъ дыханіе, а среди наступившаго молчанія послышался тяжелый вздохъ вдовы Дерваль, которая не слушала давно знакомаго ей разсказа, а думала о бѣдныхъ ея сыновьяхъ, которые въ это самое время переносили всѣ тягости войны.

-- Надо вамъ сказать, что у меня былъ товарищъ,-- продолжалъ дядя Евенъ,-- и хотя на одномъ глазу у него было бѣльмо, но онъ былъ славный малый, и мы жили съ нимъ душа въ душу. Его звали Жакъ Манье, родился онъ на берегу Роны. Мы любили другъ друга, какъ братья, и дѣлили между собой послѣдній кусокъ хлѣба. Въ эту ночь я отправился за водой, а Жакъ остался лежать у огня, но когда я вернулся, то онъ уже стоялъ, держа въ рукѣ большую краюху чернаго хлѣба, а рядомъ съ нимъ былъ, кто бы, вы думаете,-- самъ генералъ Бонапартъ. Онъ былъ обрызганъ грязью съ ногъ до головы, но я тотчасъ его узналъ. Онъ грѣлъ руки у огня, и лице его было смертельно блѣдное отъ голода. Повѣрьте, я знаю, что такое голодъ. Пока я съ удивленіемъ смотрѣлъ на него, Жакъ сказалъ: Возьмите весь хлѣбъ, генералъ.

-- И онъ взялъ?-- спросилъ патеръ.