XXVIII.
На утесахъ.
На полдорогѣ между вершиной утесовъ, составляющею край бездны, и омываемыми моремъ камнями внизу, виднѣлся человѣкъ въ столь неподвижной позѣ, что онъ казался частью окружавшей его гранитной массы.
Былъ сумрачный лѣтній день; туманная мгла застилала небо и море; всюду царила безмолвная тишина, нарушаемая только плескомъ волнъ и пронзительными криками чаекъ.
Тамъ, гдѣ сидѣлъ среди утесовъ человѣкъ, находилось углубленіе, и къ нему вела снизу почти отвѣсная тропинка, а сверху оно было совершенно недоступно. Въ какихъ нибудь ста шагахъ оттуда былъ расположенъ соборъ св. Гильда, надъ которымъ кружились морскія птицы.
Солнце, хотя и невидимое сквозь мглу, приближалось къ своему закату, и вдали на морѣ виднѣлись рыбачьи лодки, спѣшившія на ночную ловлю. Наступалъ мрачный конецъ мрачнаго дня, хотя теплаго, но безсолнечнаго.
Человѣкъ, виднѣвшійся въ углубленіи утеса, сидѣлъ тамъ уже нѣсколько часовъ, прислушиваясь и ожидая чего-то. Наконецъ онъ зашевелился, поднялъ голову и устремилъ глаза на возвышавшійся надъ нимъ край бездны. Что-то бѣлое заколыхалось на верху, словно крыло чайки, или платокъ; замѣтивъ это, онъ встаетъ и, приложивъ палецъ къ губамъ, громко свиститъ. Еслибъ кто нибудь видѣлъ его въ эту минуту, то почувствовалъ бы къ нему искреннее сожалѣніе: голова его была обнажена, длинная борода была въ безпорядкѣ, лице носило грубый отпечатокъ борьбы съ стихіями, одежда его была почти въ лохмотьяхъ, а ноги босыя. Вообще онъ походилъ скорѣе на первобытнаго обитателя вѣковыхъ лѣсовъ, преслѣдуемаго врагами, чѣмъ на мирнаго гражданина современной ему эпохи.
Вскорѣ что-то стало быстро опускаться съ вышины утеса. Это была маленькая корзинка, прикрѣпленная къ длинной тонкой веревкѣ. Когда она достигла до него, онъ слегка дернулъ за веревку въ видѣ сигнала тому существу, которое находилось на верху. Потомъ онъ вынулъ изъ корзинки ломоть чернаго хлѣба, кусокъ сыра и маленькую жестянку водки, положилъ все это на камень подлѣ себя и снова дернулъ за веревку, которая вмѣстѣ съ корзинкой быстро поднялась на верхъ.
Углубленіе въ утесѣ, гдѣ онъ сидѣлъ, скорѣе могло быть убѣжищемъ для орла или ворона, чѣмъ для человѣка, но онъ твердо держался ногами за края каменной глыбы и поспѣшно сталъ утолять свой голодъ. Покончивъ съ ѣдой, онъ выпилъ нѣсколько глотковъ водки и затѣмъ спряталъ за пазуху остатки своей скромной трапезы.
Но и послѣ этого онъ не торопился уйти, а пристально смотрѣлъ на море. Его глаза, сохранившіе свою нѣжность, отличались, не смотря на загрубѣлый дикій видъ его лица, какимъ-то задумчивымъ, мечтательнымъ взглядомъ. Онъ не обращалъ вниманія ни на окутывающій его туманъ, ни на шумъ моря, а былъ погруженъ въ глубокую думу.