XXXVII.
Миражъ Лейпцигской битвы.
Когда Роанъ очутился на еще сухой гранитной глыбѣ, то море быстро и съ страшнымъ шумомъ вторгалось въ ворота. Серебристая луна освѣщала что-то бѣлое, лежавшее на этой глыбѣ. Роанъ невольно вздрогнулъ: это было блѣдное человѣческое лицо, обращенное къ небу.
Онъ отскочилъ, вздрагивая всѣмъ тѣломъ. Черезъ минуту онъ снова посмотрѣлъ на страшный, но притягивавшій его къ себѣ предметъ. Блѣдное лицо было все также освѣщено луной, и Роанъ теперь ясно видѣлъ, что передъ нимъ находился человѣческій трупъ, уже частью залитый водой.
Одинъ изъ камней, брошенныхъ имъ сверху, попалъ въ этого человѣка и, причинивъ ему мгновенную смерть, лежалъ на его груди до сихъ поръ. Одна рука его высовывалась изъ-подъ камня, а страшное лицо смотрѣло на небо съ открытыми глазами.
Нельзя описать словами тѣ чувства, которыя теперь наполняли сердце Роана Гвенферна. Какое-то странное ощущеніе, подобное физическому холоду, парализовало его послѣднія силы; онъ зашатался и едва не упалъ; сердце его было словно придавлено такимъ же камнемъ, какъ тотъ, который лежалъ на груди умершаго. Глаза его были налиты кровью, и ему казалось, что вокругъ него все пылало огнемъ. Онъ прислонился къ утесу, тяжело переводя дыханіе, какъ пораженный смертельными страданіями.
Порывъ жестокаго, кровожаднаго гнѣва, возбужденный нападеніемъ цѣлой толпы на него одного, прошелъ съ той минуты, какъ ему не приходилось болѣе защищаться. Битва кончилась, и онъ остался побѣдителемъ на полѣ сраженія, а у его ногъ лежалъ убитый. Если бы въ эту минуту его преслѣдователи вернулись и возобновили борьбу, онъ снова вступилъ бы въ кровавый бой, снова наносилъ бы своимъ врагамъ смертельные удары, но судьбѣ было угодно, чтобы его побѣда была полная, и чтобы его противники, оставившіе въ его рукахъ своего убитаго товарища, болѣе не возвращались въ эту ночь.
Роанъ былъ давно знакомъ со смертью, но при другихъ, лучшихъ, обстоятельствахъ. Онъ видалъ, какъ умирали мужчины и женщины отъ болѣзни или старости, какъ они трогательно прощались со всѣми окружающими и уходили на тотъ свѣтъ, напутствуемые святою церковью; онъ съ любовью слушалъ древнее кельтическое пѣніе за упокой души покойника. Тогда его руки не были обагрены кровью, а теперь онъ долженъ былъ впервые узнать и въ самыхъ ужасныхъ условіяхъ то чувство, которое возбуждаетъ смерть въ убійцахъ и воинахъ. Теперь онъ видѣлъ передъ собою роковое доказательство, что онъ собственными руками уничтожилъ ту таинственную эагадку, которая называется человѣческой жизнью. Положимъ, его оправдывали обстоятельства, и онъ убилъ врага въ самозащитѣ, но что могло значить такое оправданіе для души Роана, столь же чуткой, какъ щупальцы морской медузы. Онъ сознавалъ только одно и то въ смертельной агоніи, что онъ, полный любви и доброты, никогда не поднимавшій руки противъ какого бы то ни было живаго существа, убилъ ближняго. Для него не было никакого оправданія. Съ этой минуты жизнь его была отравлена. Таковъ былъ роковой конецъ всѣхъ его мечтаній о всеобщей любви, о всеобщемъ мирѣ.
Прошло нѣсколько времени, и Роанъ наконецъ собрался съ силами, чтобы посмотрѣть, кого онъ убилъ. Въ глубинѣ души онъ молилъ небо, чтобы это былъ его злѣйшій врагъ Мишель Гральонъ, потому что тогда совершенное имъ убійство имѣло бы хоть тѣнь оправданія. Но одного взгляда было ему достаточно, чтобы прійти въ совершенное отчаяніе. Убитый былъ въ мундирѣ, и у него виднѣлись сѣдые волосы. Это былъ Пипріакъ.
Хотя старый сержантъ предводительствовалъ осаждающими, но Роанъ никогда не считалъ его своимъ врагомъ. Онъ былъ веселымъ товарищемъ его отца, всегда отличался добродушіемъ подъ маской военной суровости и въ сущности только исполнялъ свою обязанность, стараясь поймать дезертира живымъ, или мертвымъ. Роанъ даже былъ увѣренъ, что онъ съ радостью узналъ бы о спасеніи преслѣдуемаго имъ человѣка, если бы только это было возможно.