-- Это все правда, тетя Лоиза,-- говорила она, заливаясь слезами:-- Пипріакъ убитъ, и его тѣло принесли въ кабачекъ, но Роанъ еще живъ. Онъ убилъ Пипріака.
-- Что-жъ ему было дѣлать?-- отвѣчала старуха, всхлипывая:-- онъ долженъ же былъ защищаться.
-- Но теперь никто не будетъ сожалѣть о немъ, такъ какъ его руки обагрены кровью; никто его не пріютитъ и не дастъ ему куска хлѣба. Чтобъ примириться съ Богомъ, ему необходимо сдаться властямъ и очистить свою душу покаяніемъ.
-- Такъ ли, Марселла?
-- По крайней мѣрѣ, такъ всѣ говорятъ, даже отецъ Роланъ, при всей его добротѣ. Но я увѣрена, что это неправда, что онъ не убійца.
-- Конечно, это не правда. Виноваты его преслѣдователи, а не онъ, бѣдный мальчикъ. Господь его проститъ за то, что онъ убилъ ближняго въ самозащитѣ и въ безумномъ порывѣ.
Но, не смотря на убѣжденіе въ невиновности Роана, обѣ женщины признавали, что убить представителя великаго императора было святотатствомъ, и что къ человѣку, совершившему такое преступленіе, какъ бы оно ни оправдывалось обстоятельствами, люди не могли чувствовать никакой жалости. Съ этой минуты Роанъ становился навсегда отверженцемъ, и ничья рука не протянулась бы къ нему для оказанія помощи.
Пока онѣ обѣ горевали и плакали, въ хижину вошелъ Янъ Горонъ и объяснилъ, что, не смотря на всѣ поиски, не могутъ отыскать Роана, который во время переполоха въ предыдущую ночь бѣжалъ и, вѣроятно, нашелъ новое невѣдомое еще убѣжище.
-- Я слышалъ и другія новости,-- сказалъ молодой человѣкъ, желая перемѣнить разговоръ.-- Саксонскій король измѣнилъ императору, и французская армія стянута къ Лейпцигу. Нѣкоторые увѣряютъ, что счастье, наконецъ, отвернулось отъ императора, и что всѣ короли отвернулись отъ него. Конечно, онъ привыкъ глотать за завтракомъ съ полдюжины королей и, по всей вѣроятности, теперь сдѣлаетъ то же.
Въ другое время подобныя вѣсти взволновали бы Марселлу, но въ настоящую минуту онѣ потеряли для нея всякій интересъ. Судьба Франціи и Наполеона совершенно стушевывалась въ ея глазахъ передъ ея личнымъ горемъ. Но, все-таки, она пожала плечами при одной мысли, что императоръ могъ потерпѣть пораженіе, и сказала: