-- Вы говорите, наша армія теперь въ Лейпцигѣ; тамъ находятся, значитъ, Хоель и Гильдъ. Мы получили отъ нихъ письмо на прошедшей недѣлѣ. Они оба здоровы и невредимы, хотя три раза были въ огнѣ. Они близко видѣли императора и находятъ, что онъ очень постарѣлъ. Какъ жаль, что Роанъ не съ ними и не служитъ здравымъ, невредимымъ великому императору.
Она горько зарыдала, и вдова Гвенфернъ вторила ея рыданіямъ.
Наступила ночь, мрачная, бурная; вѣтеръ, утихшій днемъ, снова дико завывалъ, и на морѣ разразилась буря, какъ наканунѣ. Маленькая хижина матери Роана содрогалась отъ сильныхъ порывовъ вѣтра, а проливной дождь стучалъ въ окна. Марселла осталась ночевать у бѣдной старухи и послала домой вѣсточку, что она не вернется раньше утра.
Торфъ подъ очагомъ почти весь сгорѣлъ, и хижина освѣщалась только маленькой лампой, висѣвшей съ потолка. Обѣ женщины сидѣли, близко прижавшись другъ къ другу, и то молча плакали, то шепотомъ изливали свое горе, чувствуя, что весь міръ былъ противъ нихъ. Неожиданно среди завываній вѣтра и проливнаго дождя послышался стукъ въ окно.
Марселла вскочила. Стукъ повторился и на этотъ разъ въ дверь, которая была заперта.
-- Откройте,-- произнесъ голосъ, который болѣзненно откликнулся въ сердцахъ старухи и молодой дѣвушки.
Первая поднялась, блѣдная, какъ смерть, а Марселла подбѣжала къ двери и отворила ее.
Въ хижину быстро, безмолвно вошелъ человѣкъ. Обѣ женщины знали, кто онъ, прежде чѣмъ взглянули на него, прежде чѣмъ схватили его за руки. Сердце инстинктивно подсказало имъ, что это было существо, которое онѣ любили болѣе всего на свѣтѣ.
Не теряя головы, Марселла заперла дверь и опустила занавѣсъ на окнѣ, а Роанъ приблизился къ едва пылавшему подъ очагомъ огню. Въ лохмотьяхъ, полуобнаженный, весь мокрый и забрызганный грязью, съ растрепанными волосами, потухшимъ взглядомъ, съ блѣдными впавшими щеками, онъ дико озирался кругомъ.
-- Хлѣба,-- произнесъ онъ, наконецъ, глухо, вмѣсто всякаго привѣтствія.