Мишель Гральонъ тщетно старался освободить себя изъ сильныхъ рукъ Роана, и дѣйствительно ему пришелъ бы конецъ, еслибъ обѣ женщины не стали умолять о пощадѣ. Ихъ просьбы заставили Роана прійти въ себя и сознать свое опасное положеніе. Онъ оттолкнулъ Гральона и быстро направился къ двери.
Очутившись на свободѣ и видя, что Роанъ намѣренъ искать спасенія въ бѣгствѣ, Мишель снова громко закричалъ:
-- Помогите! Дезертиръ! Помогите!
Но эти слова замерли на его губахъ; въ ту же минуту Роанъ схватилъ его обѣими руками и бросилъ съ такой силой на полъ, что онъ потерялъ сознаніе. Взглянувъ еще разъ на мать и Марселлу, бѣдный отверженецъ выбѣжалъ въ дверь и исчезъ въ окружающемъ мракѣ.
XXXIX.
Мадонна Ненависти.
Осень 1813 года была мрачной, бурной годиной; на землѣ происходила чудовищная борьба между императорами и королями, между многочисленными враждебными арміями, а на небѣ боролись черныя тучи, наводняя дождемъ почву, пропитанную кровью. И на землѣ и на небѣ не было просвѣта.
Среди этой общей бури, и физической и политической, Наполеонъ быстро ретировался къ предѣламъ Франціи; передъ нимъ виднѣлись изумленныя, испуганныя лица его соотечественниковъ, за нимъ слышались гнѣвные крики враговъ; съ каждымъ шагомъ его положеніе становилось отчаяннѣе. А между тѣмъ, по свидѣтельству очевидцевъ, онъ былъ спокоенъ; его лицо было безчувственное, хладнокровное. Его не преслѣдовали призраки пятидесяти тысячъ французовъ, погибшихъ въ Лейпцигѣ, а если и преслѣдовали, то онъ отгонялъ ихъ отъ себя. Но зато его окружали, тревожили и тяготили призраки живыхъ голодныхъ, обезумѣвшихъ французовъ, призраки прежней его славы и могущества. Такимъ образомъ онъ достигъ Эрфурта, гдѣ еще недавно предсѣдательствовалъ на памятномъ конгрессѣ государей. Все теперь измѣнилось, и онъ самъ видѣлъ, что наступило начало конца, что кровавая волна, набѣжавшая на Европу, пошла на убыль, оставляя за собой массы труповъ и обломковъ престоловъ. Всѣ силы земныя мало-по-малу покидали его, и онъ, словно лютая смерть на бѣломъ конѣ шелъ на встрѣчу своего злого рока, а надъ нимъ витала, какъ всегда среди окружавшихъ его призраковъ, страшная тѣнь меча.
25 октября, по словамъ одного изъ современниковъ, онъ выѣхалъ изъ Эрфурта "въ такую же бурю физическую, какъ та, которая клокотала въ политическомъ мірѣ".
Мрачно, бурно было и въ отдаленной Бретани, на морскомъ берегу, въ окрестностяхъ уединеннаго Кромлэ. Свинцовыя тучи заволакивали небо, дождь лилъ ливмя, и соленыя морскія брызги заносились вѣтромъ на разстояніе многихъ милей отъ берега. Кромлэ дрожалъ на своихъ твердыхъ устояхъ, и подъ нимъ грохотала невидимая, подземная рѣка.