Она взглянула на него и, крѣпко прижавшись къ нему, промолвила:
-- О Роанъ, Роанъ! Я очень рада тебя видѣть. Мы уже не надѣялись, что ты когда нибудь вернешься, хотя я всегда молила Господа сохранить тебя, но подумай только, какъ все перемѣнилось: императоръ въ плѣну, дядя Евенъ едва не умеръ отъ горя, и мы всѣ такъ несчастны.
Потерявъ всякое самообладаніе, она закрыла лицо руками и стала громко рыдать, но Роанъ не выразилъ никакого сочувствія и, молча выждавъ, чтобъ прошелъ ея припадокъ отчаянія, сказалъ какимъ-то страннымъ голосомъ:
-- Отчего ты плачешь, Марселла? Отъ того, что Наполеона затравили?
Она ничего не отвѣчала и продолжала плакать; Роанъ снова дико засмѣялся и прибавилъ:
-- Когда всѣ меня покинули, и даже небо отъ меня отвернулось, я пошелъ къ Мадоннѣ Ненависти и молился ей. Ты видишь, моя молитва услышана ею и прежде, чѣмъ прошелъ годъ.
Марселла взглянула со страхомъ на искаженное, взволнованное лице Роана.
-- Боже милостивый!-- воскликнула она:-- что ты говоришь?
-- Я не думалъ, что она такъ скоро меня услышитъ,-- продолжалъ онъ, понижая голосъ и какъ бы говоря самъ съ собою:-- но я зналъ, что моя возьметъ въ концѣ концевъ. Я видѣлъ во снѣ старика Пипріака, и онъ сказалъ мнѣ объ этомъ. Долго травили звѣря, но наконецъ онъ въ нашихъ рукахъ, и я теперь отдохну.
-- Зачѣмъ ты такъ говоришь? Зачѣмъ ты такой странный?-- спросила молодая дѣвушка.