-- Роанъ, ты когда нибудь молишься?
-- Иногда,-- отвѣчалъ онъ съ странной улыбкой:-- но зачѣмъ ты объ этомъ спрашиваешь?
-- Помолись Богу, Роанъ, чтобъ онъ возвратилъ здоровье бѣдному дядѣ,-- произнесла молодая дѣвушка, нѣжно освобождаясь отъ его объятій.
Спустя минуту, они разстались; Марселла вошла въ хижину, а Роанъ медленно направился къ жилищу своей матери.
LI.
Отдыхъ.
Роанъ Гвенфернъ былъ правъ: наконецъ онъ находился въ полной безопасности, и ему нечего было бояться. Напротивъ исторія его страданій возбуждала къ нему общее сочувствіе. Даже злѣйшіе враги не смѣли сказать ни слова противъ него. Мэръ Сенъ-Гурло, преслѣдовавшій его съ наибольшимъ остервенѣніемъ, теперь называлъ его мученикомъ и публично говорилъ, что онъ имѣлъ право на вознагражденіе за нанесенный ему вредъ. Что касается до убійства Пипріака, то, по общему мнѣнію, оно извинялось самозащитой, и старый служака получилъ то, что заслуживалъ.
Такимъ образомъ Роанъ снова былъ свободнымъ человѣкомъ и снова началъ жить въ домѣ своей матери. Старуха была внѣ себя отъ счастья, что вернулся ея сынъ, но это счастье не долго было безоблачно. Она вскорѣ замѣтила, что Роанъ страшно измѣнился. Онъ замѣтно ослабѣлъ и сгорбился; его лице не сіяло, какъ прежде, молодостью и здоровьемъ; глаза его были мутные, а волоса посѣдѣли. Но нравственно и умственно онъ еще больше измѣнился, чѣмъ физически. Не было сомнѣнія, что на его умъ сильно повліяли перенесенныя имъ страданія. По временамъ на него находили припадки, во время которыхъ онъ безумно бредилъ, а по ночамъ ему снились тревожные сны. Онъ постоянно думалъ о смерти Пипріака и о томъ времени, которое онъ провелъ въ пещерѣ. Его прежде веселое лице теперь никогда не освѣщалось улыбкой, и цѣлыми днями онъ сиживалъ дома, безмолвно смотря на огонь.
Впродолженіе предшествовавшей зимы онъ скрывался въ уединенныхъ хижинахъ Сентъ-Лока, жители котораго, не смотря на свои пиратскія наклонности, ни разу его не выдали. При всемъ томъ его умъ находился въ постоянномъ напряженіи, и онъ, все-таки, терпѣлъ тяжелыя лишенія. Но всего болѣе его тяготило сознаніе, что онъ убійца. Весь свѣтъ могъ его въ этомъ оправдывать, но онъ признавалъ себя виновнымъ, тѣмъ болѣе, что его жертвой былъ другъ его отца. Гораздо было бы лучше, еслибъ его самого убили.
Всѣ эти обстоятельства составляли такое бремя, которое не могъ сносить его деликатный организмъ. Жизнь его была на вѣки омрачена, и онъ не зналъ ни минуты душевнаго покоя. Кромѣ того, онъ смутно сознавалъ, что между нимъ и Марселлой стояла непроницаемая стѣна. То, что послужило къ его спасенію, причинило ей горе; его надежда была ея отчаяніемъ. Когда они встрѣчались, она была, какъ всегда, честной, преданной, доброй, любящей его дѣвушкой, но въ ея глазахъ не блестѣла страсть, и ея обращенье съ нимъ отличалось какой-то странной сдержанностью. Ему попрежнему принадлежала часть ея сердца, но тѣнь Наполеона отбила у него ея душу.