Уже въ послѣдствіи, когда, со смертію Бибикова, бунтъ казаковъ сталъ третій разъ принимать ужасающіе размѣры, графъ Н. И. Панинъ доложилъ императрицѣ что братъ его, Петръ Ивановичъ, скучавшій бездѣльемъ въ Москвѣ, вызывался идти на Пугачева. Онъ былъ тотчасъ же назначенъ главнокомандующимъ, явилъ во всѣхъ дѣйствіяхъ своихъ горячій патріотамъ, но прибылъ въ Симбирскъ когда злодѣй былъ схваченъ и привезенъ ему въ клѣткѣ великимъ Суворовымъ. Оба они, Панинъ и Суворовъ, оставались еще цѣлый годъ въ опустошенныхъ возстаніемъ провинціяхъ и все тамъ приводили въ порядокъ. (Тамъ же, стр. 87--105.)
Съ апрѣля мѣсяца 1774 года цесаревна была въ траурѣ, одновременно по матери своей и по бабушкѣ, принцессѣ Цвейбрюккенской, а что въ теченіи этого года отношенія великой княгини къ ея вѣнценосной свекрови были очень хорошія, то это лучше всего доказывается тѣмъ что 25го декабря посланы были Андреевскія ленты ландграфу и наслѣдному принцу Гессенъ-Дармштадтскимъ (ср. конецъ I главы сего разказа).
1775 годъ начался для Россіи подъ счастливыми предзнаменованіями и былъ, поистинѣ, апогеей величія и славы Екатерины II: внутренняя крамола была вырвана съ корнемъ, а еще въ концѣ предшествовавшаго года былъ заключенъ съ Турціей достославный Кучукъ-Кайнарджійскій миръ. Въ январѣ мѣсяцѣ дворъ прибылъ въ Москву, и по случаю радостнаго событія начались тамъ празднества (Вейдемейръ, т. I, стр. 179).
Депеши англійскаго и французскаго посольствъ за то время, прилагавшія къ блестящему управленію великой государыни эпитетъ détestable, составляютъ, конечно, какъ мы это уже и замѣтили (Русск. Вѣстн. 1870 года No 1, стр. 13), источникъ чрезвычайно подозрительный, далеко не безпристрастный и вообще недостовѣрный. Мы все-таки, особенно за отсутствіемъ иныхъ свѣдѣній, обязаны указать на нихъ, потому что именно лордъ Каткартъ (Cathcart) утверждалъ въ своемъ донесеніи великобританскому двору будто чрезъ женитьбу свою цесаревичъ Павелъ Петровичъ пріобрѣлъ большую популярность, преимущественно въ бытность свою въ Москвѣ зимой 1775 года, и стахъ употреблять ее во зло (?), а что такъ какъ онъ страстно любилъ великую княгиню, то она, хотя и не будучи замѣчательнаго ума, ловко сумѣла пріобрѣсти на него большое вліяніе, которымъ и пользовалась для того чтобы совѣтовать ему поставить себя въ отношеніи къ императрицѣ въ положеніе болѣе независимое (Elle lui prêchait l'indépendance), чѣмъ и возбудила противъ сына мать, которая съ тѣхъ поръ уже напрасно старалась привлечь его къ себѣ ( La Cour de Russie il y a 100 ans, Berlin, 1858, стр. 275, 278, 290, 294, 295 и 320). Еслибъ это было вѣрно, то такимъ образомъ подтвердилось бы предсказанія маркграфини Баденъ-Дурлахской (Ср. письма Екатерины II къ Ассебургу отъ 17го (28го) мая 1771 и 16го (27го) января 1772 года, въ концѣ I главы сего повѣствованія.)
Но есть извѣстія совершенно противоположныя, какъ напримѣръ что Екатерина II, ничего не обѣщавшая великому князю при наступленіи его совершеннолѣтія, начала, послѣ его бракосочетанія, посвящать его въ ходъ правительственныхъ дѣлъ и показывать ему свои резолюціи, но что на эту снисходительность онъ не отвѣчалъ съ достаточною ласковостью и вовсе не думалъ поддѣлываться къ характеру, духу и направленію великой монархини. Объ одной изъ ея сентенцій онъ отозвался что она слишкомъ мягка, да потомъ еще представилъ ей проектъ реформы, по прусскому образцу, въ нашемъ войскѣ, который совершенно шелъ въ разрѣзъ съ убѣжденіями самой императрицы и ея приближенныхъ. Относительно же великой княгини Натальи Алексѣевны дошло до насъ преданіе что цѣня ея зоркій умъ Екатерина II любила съ нею совѣтоваться о дѣлахъ даже самаго серіознаго свойства.
Впрочемъ если графъ Панинъ хоть однажды дозволилъ себѣ проговориться при августѣйшемъ своемъ питомцѣ и высказать задушевную мысль что по вступленіи его въ совершенный возрастъ, Екатерина II обязана была передать ему бразды правленія, {Есть преданіе будто Екатерина II, вступая на престолъ, дала подписку что ей царствовать только до совершеннолѣтія ея сына, и будто эта бумага, хранившаяся въ сенатѣ, въ послѣдствіи времени, съ помощью Орловыхъ, была ей возвращена (Русская Старина за октябрь сего года, стр. 380). См. также Записки Храповицкаго и Державина и примѣчаніе П. И. Бартенева къ стр. 49 сихъ послѣднихъ, о томъ что послѣ совершеннолѣтія Павла, Екатерина II могла опираться исключительно на славу своего царствованія, на свою несомнѣнную преданность благу Россіи и на любовь народную. Она сама говорила что общій голосъ народа и общая нужда, а не желаніе отдѣльныхъ лицъ, призвали ее царствовать.} то уже, этого должно было быть вполнѣ достаточно не только для того чтобъ охладить сына къ матери, но и даже совершенно поставить его противъ нея. (Записки княгини Дашковой, стр. 43 и 44 и Русск. Вѣстн. 1870 года, No 3, стр. 196.) Но въ такомъ случаѣ Панинъ вовсе не былъ правъ. Что Екатерина II издавна свыклась съ мыслью о верховной власти, доказываетъ уже то что немедленно по прибытіи въ Россію, еще будучи почти ребенкомъ, она сознавалась что была равнодушна ко всему ее окружавшему, кромѣ царскаго вѣнца (Mémoires de Catherine II, Londres, 1859, p. 16 и 47). При бракосочетаніи своемъ она офиціально предназначена была (öffentlich bestimmt) императрицей Елисаветой Петровной въ наслѣдницы престола, еслибы супругъ ея и сынъ умерли бездѣтными (Gelbig, t. I, p. 49); увѣряютъ даже (хотя княгиня Дашкова весьма энергично оспариваетъ это на стр. 151 своихъ За ни cois) что въ свадебный контрактъ вкночено было это обѣщаніе (Rulhière, Révolution de 1762, Paris, 1797, p. 4. 9, 66, 67 et 70). Всего же важнѣе то 1) что въ актѣ отреченія Петра III не было упомянуто о великомъ князѣ Павлѣ Петровичѣ; и 2) что вся Россія, а съ нею и Панинъ давно присягнули Екатеринѣ II какъ самодержавной императрицѣ; а цесаревичу какъ законному ея наслѣднику. Примѣръ же Іосифа II, котораго его мать, императрица Марія-Терезія, по смерти супруга своего Франца I, въ 1765 году объявила "соправителемъ", могъ быть заманчивъ, но разница была огромная въ обстановкѣ. Марія-Терезія и при жизни Франца I, сама была "правительницей"; онъ не царствовалъ, какъ Петръ III, а былъ только мужемъ императрицы-королевы.
Другъ Панина и Ассебурга, прусскій посланникъ при нашемъ дворѣ, графъ Сольмсъ, въ письмахъ своихъ къ этому послѣднему (еще отъ 20го (31го) августа и 31го августа (11го сентября) 1773 года), напечатанныхъ на 429--433 его Записокъ, увѣрялъ что всѣ старанія воспитателя наслѣдника направлены были къ тому чтобы внушить ему величайшую привязанность къ Екатеринѣ II и полнѣйшее ей повиновеніе, какъ матери и государынѣ, но что Панинъ оклеветанъ былъ предъ нею тайнымъ совѣтникомъ Сальдерномъ. Онъ прежде находился россійскимъ посланникомъ въ Даніи, гдѣ находились на рукахъ его гольштеннскіе интересы, потомъ исполнялъ данное ему порученіе въ Польшѣ и провелъ все лѣто 1773 года въ Петербургѣ, состоя при цесаревичѣ чѣмъ-то въ родѣ министра статсъ-секретаря по дѣламъ его родоваго велико-герцогства Годьштейнскаго. Какъ разказываетъ графъ Сольмсъ, Панинъ былъ недоволенъ дѣйствіями Сальдерна въ Польшѣ и принялъ его холодно; а тотъ сталъ ему мстить, обратился въ орудіе князя Орлова (который самъ приписывалъ свою кратковременную опалу Панину) и пріобрѣлъ вліяніе у Екатерины II, такъ что кредита вице-канцлера со дня-на-день упадалъ, и она почти уже не говорила съ нимъ. Сальдернъ началъ тогда открыто домогаться перваго мѣста при новомъ велико-княжескомъ дворѣ, причемъ внушилъ Павлу Петровичу чтобъ онъ требовалъ назначенія своего въ "соправители". Сальдернъ преимущественно бывалъ у наслѣдника по утрамъ, въ тѣ дни когда Панинъ засѣдалъ въ совѣтѣ, и пользовался его отсутствіемъ чтобы возбуждать къ нему недовѣріе въ цесаревичѣ. Но наслѣдникъ во всемъ открылся своему воспитателю, и ихъ примиреніе было самое нѣжное. Около 20го августа Сальдернъ былъ снова отправленъ въ Копенгагенъ. Сольмсъ объяснялъ Ассебургу его поведеніе не только слѣпою злобой, но и нѣкотораго рода разстройствомъ разсудка, причемъ увѣдомлялъ что Панинъ, ни за что не хотѣвшій оставить великаго князя даже послѣ его женитьбы, чуть было не сдѣлался жертвой сближенія между сыномъ и матерью. Говоря что Панинъ опасался постороннихъ, вредныхъ вліяній на цесаревича, Сольмсъ продолжалъ въ слѣдующихъ выраженіяхъ:
"On a tâché de faire regarder sou assiduité comme une marque de desseins cachés, qu'il fomentait pour troubler le repos de la Souveraine régnante et pour же rendre, au nom de son jeune Prince, l'arbitre absolu et le chef de l'Empire.... Mon digne Panin est assez mal avec l'Impératrice; on voudrait l'ôter auprès du Grand-Duc apres le mariage, parce qu'on craint maintenant qu'il l'entretiendra dans des défiances contre l'Impératrice et les Orloffs. L'Impératrice s'est laissée surprendre et craint son fils et Panin après les fausses insinuations du Prince Orloff. Lui ne veut pas quitter le Grand Duc, afin de veiller à ce qu'il ne tombe pas entre de mauvaises mains, et ce jeune Prince désire le garder, pour же conserver un vrai ami auprès de sa personne, car il Vaime extrêmement. Saldern а agi en traître.... Il est du parti des Orloffs, pour travailler à éloigner Panin. S'il eût réussi, il aurait préparé une révolution.... Mais le mal est fait: L'Impératrice est animée contre Panin, qui est innocent, et qui, par bonté de cœur, ne veut pas perdre l'autre. Il faut espérer poutrant que la chose s'accomodera. Après le départ de Saldern, il n'y a plus personne d'assez actif pour pousser à la roue...."
Между тѣмъ мы знаемъ что Орловъ восторжествовалъ, и что медовый мѣсяцъ Павла Петровича отравленъ былъ для него и для Панина офиціальнымъ блестящимъ и почетнымъ удаленіемъ сего послѣдняго отъ новаго двора (ср. конецъ главы III сего раздѣла); но тѣмъ естественнѣе должно было быть послѣ этого желаніе ихъ чаще видѣться въ частномъ интимномъ кругу, причемъ и невозможно было требовать чтобы ни у того, ни у другаго не осталось въ глубинѣ сердца тайнаго неудовольствія, вслѣдствіе происковъ веденныхъ противъ нихъ въ продолженіи лѣта. А потомъ началось возвышеніе Потемкина, который, въ отношеніи, къ великому князю и къ Панину, сталъ держаться чуть ли еще не худшей системы чѣмъ Орловъ.
По прочтеніи же писемъ адресованныхъ въ августѣ мѣсяцѣ 1773 года Ассебургу графомъ Сольмсомъ, который конечно доносилъ то же самое Фридриху II, нельзя не удивляться тому, какимъ образомъ король въ послѣдствіи времени утверждалъ въ своихъ Запискахъ что вліяніе Панина при Екатерининомъ дворѣ усилилось именно въ іюлѣ 1773 года, то-есть въ то самое время къ которому относятся описываемыя въ этой корреспонденціи интриги. (Ср. главу III сего повѣствованія, изложеніе обстоятельствъ предшествовавшихъ мѵропомазанію.)