Касательно брачнаго союза Калмыковъ слѣдуетъ замѣтить, что двоеженство, которое допускалось пунктъ 10 § 47 древняго калмыцкаго уложенія, теперь совершенно вывелось изъ обычая, и что у ихъ сибирскихъ единоплеменниковъ примѣры двоеженства теперь весьма-рѣдки { Чихачева, Путешествіе на Восточный Алтай, стр. 47.}. Что предки астраханскихъ Калмыковъ не только дозволяли себѣ двоеженство, но и покушались на многоженство, это подтверждается примѣромъ Дойдукъ-Омбы (въ первой четверти XVIII столѣтія), доказывающимъ, кромѣ того, что въ то время при бракахъ еще менѣе, нежели нынѣ, обращаемо было вниманія на близость родства. Припомнимъ, что Дондукъ-Омбо, женатый на мачихѣ своей, взялъ вторую жену не ламаитку, а мусульманку, и при двухъ живыхъ женахъ женился бы еще на бабкѣ своей, еслибъ не былъ удержанъ отъ этого мѣстнымъ начальствомъ {Геогр. Словарь Рос. Гос., Москва 1804 Ч. Ill, стр. 138 и Свѣд. о Волжскихъ Калмыкахъ стр. 45 и 48.}. Касательно же того, что лишь первые браки требуютъ совершенія извѣстныхъ духовныхъ и свѣтскихъ обрядовъ, а вторые заключаются просто и утверждаются однимъ взаимнымъ согласіемъ супруговъ; что притомъ иногда оставленная Калмыкомъ жена, послѣ нѣсколькихъ браковъ, соединяется снова съ первымъ мужемъ, и что братъ послѣ умершаго брата, отецъ послѣ сына, сынъ послѣ отца женятся на вдовахъ ихъ, то на все это сдѣланы были указанія гораздо-прежде отзывовъ, доставленныхъ въ 1843 году Суду Зарго владѣльцами, правителями и ихъ духовнымъ правленіемъ {Свѣд. о Волжск. Калмыкахъ Спб. 1334 г. стр. 195, 198 и 199.}.
Обычай, по которому всякое имущество умершаго, кромѣ улусовъ и аймаковъ, отдается духовенству.
При разсмотрѣніи разныхъ вопросовъ, встрѣчавшихся по учрежденію опекъ надъ калмыцкими улусами и аймаками {Дѣло по Суду Заргъ 27 іюня 1837 года.}. Судъ Зарго разсуждалъ, между-прочимъ, 8 іюля 1838 года слѣдующимъ образомъ: 1) до изданія положенія 1834 года, опеки установлялись въ калмыцкомъ народѣ только надъ улусами, составлявшими наслѣдіе важнѣйшихъ владѣльцевъ; а надъ малолѣтными, оставшимися послѣ мелкопомѣстныхъ владѣльцевъ, зайсанговъ и простыхъ Калмыковъ, опекъ не учреждалось и въ обычаѣ этого не было. Въ первомъ случаѣ, опытъ доказалъ, что опекуны или вовсе не вели отчетовъ, или, при требованіи ихъ, отзывались кратко, что доходы издерживались по мѣрѣ надобности. 2) Между Калмыками, за исключеніемъ улусныхъ владѣльцевъ, немногіе свѣдущи въ грамотѣ своего языка, и, слѣдовательно, отъ опекъ надъ малолѣтными простолюдинами тѣмъ менѣе можно ожидать порядочной отчетности. 3) Въ калмыцкомъ народѣ, единственный источникъ доходовъ составляетъ продажа скота. Она происходитъ обыкновенно весною, при владѣльческихъ ставкахъ, куда Калмыки сгоняютъ скотъ свой. Къ этому времени съѣзжаются туда гуртовщики и, скупая скотъ, торгуются съ каждымъ хозяиномъ отдѣльно, рѣдко съ демчеями (податными сборщиками), уполномочиваемыми продавать скотъ оптомъ, т. с. принадлежащій нѣсколькимъ семействамъ. Постановить, чтобъ опекуны малолѣтнихъ продавали ихъ скотъ лишь съ разрѣшенія Суда Зарго (какъ это предоставлено гражданскимъ палатамъ), будетъ значить -- стѣснить выгоды малолѣтнихъ, ибо пока опекуны будутъ испрашивать разрѣшенія Суда Зарго чрезъ посредство улусныхъ судовъ, возможность своевременнаго и выгоднаго сбыта скота можетъ быть упущена. Случается также, что Калмыки пригоняютъ свой скотъ въ города, для продажи на базарахъ, и на вырученныя деньги покупаютъ соль, муку и т. п., необходимое въ хозяйствѣ. Въ такихъ случаяхъ, неудобно было бы обязывать опекуновъ испрашивать разрѣшенія Суда Зарго въ подобныхъ дѣлахъ, нетерпящихъ отлагательства. 4) "Между Калмыками водится и, къ-сожалѣнію должно сказать, съ давняго времени вошло ужо въ обыкновеніе", что при кончинѣ или по смерти Калмыка, имущество его иногда даже до послѣдняго платья забирается гелюнгами (жрецами) на хурулъ (приходъ). Послѣ этого, семейства умершихъ, лишенныя собственности, должны прибѣгать къ сострадательному вспоможенію своихъ единоплеменниковъ. "Столь вредный и разорительный обычаи" основывается на предубѣжденіи, внушаемомъ гелюнгами, что имущество покойнаго не можетъ быть благомъ для наслѣдниковъ, "а для самого умирающаго пагубно". Для искорененія этого зла, необходимо воспретить гелюнгамъ присвоивать себѣ сиротское достояніе, ибо если это не отмѣнится и они попрежнему будутъ пользоваться имѣніемъ умирающихъ, "то, за исключеніемъ тѣхъ малолѣтнихъ, которые наслѣдовать будутъ улусы или аймаки, не будетъ надь чѣмъ и для чего учреждать опеки". Въ приговорѣ, постановленномъ по этому случаю въ числѣ разныхъ предположеній, которыя въ-послѣдствіи приняты были въ соображеніе при составленіи проекта учрежденія калмыцкаго управленія, заключалось и слѣдующее: "рѣшительно воспретить калмыцкому духовенству ни подъ какимъ видомъ или предлогомъ не принимать ни въ свою пользу, ни на хурулъ имуществъ Калмыковъ при кончинѣ ихъ или послѣ смерти, коль-скоро у умирающаго остаются малолѣтнія дѣти, и хотя бы онъ подлинно изъявлялъ желаніе передать свою собственность гелюнгамъ, то и въ такомъ случаѣ воли его не исполнять, пока улусный судъ и Зарго не обсудятъ, можетъ ли это быть допущено; ибо неумѣренное, съ неизбѣжнымъ разореніемъ сиротъ сопряженное пожертвованіе, какъ противное общественному благосостоянію, не должно быть допущено". Въ заключеніе. Судъ Зарго считалъ нужнымъ возложить наблюденіе за искорененіемъ этого обычая на улусные суды.
Обычай этотъ, хотя разорительный для Калмыковъ, не скоро выведется. Еще въ 1810 году находимо было, что "поминки умершихъ весьма-часто сто ютъ оставшимся лишенія всего наслѣдства, ибо духовные, подъ видомъ умилостивленія боговъ въ пользу умершихъ, все отнимаютъ у живыхъ наслѣдниковъ" {Нынѣшнее состояніе Калмыцкаго народа. Спб. 18І0 г. стр. 22.}; да и слишкомъ двадцать лѣтъ спустя, замѣчено было, что послѣ кончины Калмыка, родственники его обогащаютъ гелюнговъ, жертвуя имъ скотомъ и прочимъ имуществомъ покойнаго, и что дѣлаемое годъ спустя поминовеніе состоитъ въ новыхъ пожертвованіяхъ {Свѣд. о Волжскихъ Калмыкахъ. Спб. 1834 г. стр. 203.}.
Обычаи касательно совершенія заемныхъ писемъ.
Въ Судъ Зарго производилось съ 1837 года дѣло о долгахъ яндыковскаго владѣльца Санджи-Убуши. Одинъ изъ актовъ, представленныхъ послѣ смерти его ко взысканію, подалъ поводъ къ разнымъ поясненіямъ съ ссылками на обычаи. При сличеніи подписи на долговомъ обязательствѣ, данномъ этимъ владѣльцемъ купцу Сабурову, призванные для того учитель калмыцкаго языка и два переводчика объяснили, что обычаи, существующіе относительно подписанія актовъ между Калмыками и другими азіатскими племенами, суть слѣдующіе: а) калмыцкіе владѣльцы нерѣдко считаютъ для себя неприличнымъ подписывать собственноручно имена свои на бумагахъ, заключающихъ въ себѣ обыкновенную переписку, и вообще на бумагахъ неважныхъ, а поручаютъ это другимъ лицамъ, занимающимся письмоводствомъ; б) иногда бумаги, подобныя предъидущимъ, и письма къ лицамъ, которыхъ владѣльцы считаютъ неравными имъ по происхожденію, они вовсе не подписываютъ, означая въ началѣ только "письмо владѣльца N. N. къ N. N."; а за симъ уже повтореніе имени своего въ подписи находятъ излишнимъ; и) что жь касается до приложенной къ обязательству Санджи-Убуши суриковой печати, именуемой тамга (штемпель), безъ подписи имени, то печати такого рода, какъ-бы фамильныя или гербовыя, прилагаются къ однимъ лишь актамъ, которыхъ содержаніе, заключая въ себѣ особенную важность, должно сохраниться для потомства, напримѣръ, къ грамматамъ на даруемыя преимущества и льготы, на званіе зайсанга, на подчиненіе аймаковъ, къ заемнымъ обязательствамъ, къ донесеніямъ высшему начальству и т. п.; г) акты затамгованные иногда не утверждаются собственноручною подписью владѣльцевъ, но пріемлются въ народѣ за ясное и неподлежащее никакому сомнѣнію доказательство подлинности акта потому уже, что къ нему приложена владѣльческая тамга и д) подобныя тамги составляютъ исключительно принадлежность хановъ, далай-ламъ и ноиновъ-владѣльцовъ; всѣ же прочія сословія Калмыковъ имѣютъ обыкновенныя именныя печати съ калмыцкимъ штемпелемъ, называемыя тіиз а, которыя прикладываются къ сургучу. Изъ переводчиковъ, свѣрявшихъ подпись и печать Санджи-Убуши, одинъ присовокупилъ, что извѣстно ему изъ народныхъ разсказовъ, что тамги всегда уничтожаются по смерти владѣльца. Сличеніе буквъ на тамгѣ, приложенной къ заемному обязательству Санджи-Убуши, сдѣланное профессоромъ Казанскаго Университета Поповымъ и адъюнктомъ санскритскаго языка Петровымъ, съ древними индійскими буквами {На стр. 210 Свѣд. о Волжск. Калмыкахъ, сказано, что письмена тангутскія почти нельзя различать отъ индійскихъ.}, квадратными монгольскими (дурбель-джин-усусъ) и древними китайскими, -- привело къ тому заключенію, что письмена на тамгѣ древнія китайскія, для чтенія которыхъ нѣтъ ключа. Профессоръ Поповъ объяснилъ притомъ, что "съ-тѣхъ-поръ, какъ Джуньгарія {Т. е. Чжуньгарія или Зюнгарія.} подпала подъ власть Китая, джуньгарскіе ханы и князья утверждались въ своихъ достоинствахъ китайскими императорами и получали отъ нихъ тамги на право владѣнія своими улусами. Эти тамги, какъ наслѣдственные знаки ихъ достоинствъ, переходили изъ рода въ родъ по праву первородства. Съ переходомъ Торгоутовъ въ подданство Россіи, ханы и князья ихъ удержали свои тамги и въ новомъ своемъ отечествѣ, потому-что русское правительство предоставило себѣ только утвержденіе ихъ въ наслѣдственныхъ ихъ достоинствахъ, оставивъ имъ право употреблять тамги въ видѣ гербовыхъ печатей. Изъ этого видно, что тамги, существующія у владѣльцевъ приволжскихъ Калмыковъ, перешли къ нимъ отъ ихъ предковъ, получившихъ оныя отъ китайскихъ императоровъ и вѣроятно съ китайскими надписями". Для дальнѣйшаго поясненія этого дѣла, потребованы были отъ калмыцкихъ владѣльцевъ и отъ владѣлицы Надмитъ, закидывавшей послѣ мужа своего Санджи-Убуши Яндыковскимъ-Улусомъ,-- свѣдѣнія о томъ: "точно ли въ калмыцкомъ народѣ, при составленіи и рукоприкладствѣ актовъ, существуютъ обычаи, какіе объяснены были переводчиками?" Въ-слѣдствіе чего, получены отъ владѣлицы Надмитъ и отъ владѣльцевъ: Малодербетовскаго-Улуса капитана Тундутова и Хошоутовскаго -- полковника Тюменя свѣдѣнія, въ числѣ которыхъ отзывы Надмитъ и Тундутова, сходствуя между собою, заключаются въ томъ, что "у прежнихъ владѣльцевъ порядокъ въ письменныхъ дѣлахъ не соблюдался; письменные же акты съ приложеніемъ печатей выдавались только въ награду подвластнымъ, когда кто изъ нихъ отличался подвигами. На такихъ актахъ обозначалось: владѣльца N N письмо и печать, потомъ объяснялось содержаніе акта а въ окончаніи прилагалась печать (тамга); но чтобъ вмѣсто владѣльца могъ кто-либо дѣлать рукоприкладство, того нигдѣ не замѣчалось и не слышно; подписывались ли владѣльцы своеручно на бумагахъ къ лицамъ стороннихъ вѣдомствъ или къ мѣстному начальству, того заподлинно не знаютъ; по на бумагахъ къ высшему начальству и на заемныхъ письмахъ, владѣльцы прикладывали свои печати, причемъ утверждали ихъ и своими подписями; кромѣ же владѣльцевъ, никто другой не имѣлъ права употреблять печати (тамги), и по смерти владѣльцевъ такія печати публично уничтожались, въ отвращеніе подлога". Съ другой стороны, полковникъ Тюмень объяснилъ, что "обычай подписывать свое имя въ концѣ бумагъ принятъ калмыцкими владѣльцами задолго прежде времени, въ которое жилъ владѣлецъ Санджи-Убуши. Тамга прелагалась къ бумагамъ важнымъ, къ каковымъ относится обязательство, данное Сабурову; но если эти важныя бумаги не подписывались владѣльцами, то только тѣми, которые не знали грамотѣ, въ какомъ случаѣ приказывали или довѣряли подписывать за нихъ своему подвластному или чужому -- извѣстному однако народу. Суриковыя печати употреблялись владѣльцами издревле, сургучевыя же но пришествіи въ Россію и гораздо-прежде времени, въ которое жилъ Санджи-Убуши; но какая бы ни была печать -- суриковая или сургучовая, владѣлецъ, прикладывая ее, еще сверхъ-того собственноручно означаетъ свое имя, исключая случая, когда не знаетъ грамотѣ) грамотные же, для пользы своей и своего достоинства, охраняли подлинность своей печати собственноручною подписью своего имени, дабы не могло быть поддѣлки детальныхъ бумагъ, ибо печать можно было похитить, или сдьлать подобную и составить отъ имени владѣльца бумагу подложную тѣмъ удобнѣе, что онѣ присылались отъ Далай-Ламы съ помѣщеніемъ въ нихъ подписи санскритскими буквами, которыя, какъ состоящія изъ линій, легко можно вырѣзать даже незнающему санскритскаго письма и грамоты. Такая печать никогда не уничтожается, а передается потомству, какъ существенная принадлежность преемника имени или власти; а какъ владѣлецъ Санджи-Убуши жилъ въ такое время, когда у калмыцкихъ владѣльцевъ принятъ былъ обычай отъ Русскихъ подписывать имя свое на концѣ бумаги (а особенно важной, какъ, на-пр., долговое обязательство, данное Сабурову), независимо отъ приложенія печати, и у мѣлъ читать и писать по-калмыцки, то не было ему затрудненія подписывать свое имя въ концѣ обязательства, да и Сабуровъ, хорошо знавшій разговорный и письменный калмыцкій языкъ, не дозволилъ бы Санджи-Убушѣ не подписаться собственноручно подъ актомъ по формѣ русской; если же принять мнѣніе переводчиковъ, что за приложеніемъ печати владѣльцы иногда не подписывались собственноручно подъ важными бумагами, то подобныхъ актовъ можетъ еще явиться нѣсколько; но подлинность ихъ будетъ весьма-сомнительна".
Нѣкоторые изъ этихъ отзывовъ одинъ другому противорѣчатъ и сравненіе ихъ съ преждеизданными объ этомъ предметѣ свѣдѣніями еще болѣе его затемняетъ. Начинаемъ это сравненіе хронологически. Въ 1748 году, даны были существовавшей тогда въ Астрахани Конторѣ Калмыцкихъ и Татарскихъ Дѣлъ слѣдующія правила относительно заемныхъ писемъ Калмыковъ между собою и съ русскими торговцами: заемныя письма между Калмыковъ, юртовскихъ Татаръ, Индійцевъ и другихъ азіатскихъ народовъ, какъ между собою, такъ и съ русскими торговыми людьми "записывать въ книгу и, поставя на заемномъ письмѣ нумеръ, подписывать на нихъ переводчику того языка, какимъ "оное писано, и прикладывать той канцеляріи печать; а кому случится "взять такое письмо въ улусахъ калмыцкихъ, то на ономъ того улуса "владѣлецъ долженъ подписать засвидѣтельствованіе и печать свою приложишь; а потомъ оное письмо, взятое на Калмыка, явить не далѣе "мѣсяца къ запискѣ въ Конторѣ, или по близости гдѣ въ городѣ воеводской канцеляріи; а безъ того, по такимъ заемнымъ письмамъ суда "не давать " {Сенатскій указъ 2 іюня 1748 года (П. С. З., T. XII No 9302).}. Съ упраздненіемъ Астраханской Конторы Калмыцкихъ и Татарскихъ Дѣлъ, правила о совершеніи заемныхъ писемъ могли, хотя и не должны были, лишиться дѣйствія, потому-что, по смыслу самаго указа объ этихъ письмахъ, ихъ можно было являть и въ воеводскихъ канцеляріяхъ. Въ началѣ XIX столѣтія, хотя калмыцкіе владѣльцы, входя въ долговыя обязательства, писали ихъ на имя богатыхъ подвластныхъ, но сами подписывались или прикладывали свои печати, дѣлая изъ себя какъ-бы свидѣтелей займа { Страхова Нынѣш. Состояніе Калмыцк. Народа Спб. 1810 стр. 28.-- Замѣтимъ, что владѣлецъ Санджи-Убуши, давшій заемное обязательство купцу Сабурову, жилъ именно въ это время, т. е. въ первой четверти текущаго столѣтія. Онъ умеръ въ 1825, и тогда, какъ это было объяснено выше, за малолѣтствомъ пасынка своего, Церенъ-Убуши, владѣлица Надмитъ вступила въ управленіе его улусомъ.}. Въ 1832 и 1833 годахъ замѣчено было, что калмыцкіе владѣльцы и зайсанги, "слѣдуя древнему монгольскому обыкновенію, сами не только ничего не пишутъ, но не подписываютъ и своихъ именъ, прикладывая вмѣсто сего печати " { Нефедьева Свѣдѣнія о Волжскихъ Калмыкахъ Спб. 1834 г., стр. 213.}. Почти то же объяснили въ 1837 г. Суду Зарго учитель калмыцкаго языка и два переводчика, отзываясь, что владѣльцы нерѣдко считаютъ неприличнымъ подписывать собственноручно имена свои на обыкновенныхъ и неважныхъ бумагахъ и что поручаютъ это другимъ. Тюмень, Тундутовъ и Надмитъ опровергли это, утверждая, что такого обычая не замѣчали и объ немъ не слыхали; а что задолго до того времени, когда жилъ Санджи-Убуши, калмыцкіе владѣльцы начали подписывать заемныя письма, прикладывая къ нимъ свои печати, и лишь безграмотные могли довѣрять другимъ подписывать за нихъ, -- чѣмъ опровергается и объясненіе тѣхъ же учителя и переводчика, что для дѣйствительности заемнаго акта достаточно приложенія тамги. Одинъ изъ переводчиковъ объяснялъ о тамгахъ, что онѣ всегда уничтожаются по смерти владѣльцевъ. Это же подтвердили Тундутовъ и Надмитъ, увѣряя, что тамги послѣ смерти владѣльцевъ публично уничтожаются въ отвращеніе подлога. Напротивъ того, профессоръ Ноновъ отозвался, что джуньгарскіе ханы и князья получали отъ китайскихъ императоровъ тамги на право владѣнія своими улусами, и что эти тамги, какъ наслѣдственные знаки ихъ достоинствъ, переходили изъ рода въ родъ по праву первородства. То же подтвердилъ Тюмень, объясняя, что тамги присылались калмыцкимъ владѣльцамъ Далай-Ламой и передаются потомству, какъ существенная принадлежность преемника имени и власти. Это доказывается и историческими фактами: 1) Въ 1715 году Аюка, въ бытность у него китайскихъ пословъ, произвольно объявилъ наслѣдникомъ по себѣ сына Чакдырджана и, вручивъ ему полученную отъ Далай-Ламы ханскую печать, самъ началъ употреблять другую. 2) Въ 1722 году, Чакдырджанъ, умирая, оставилъ послѣ себя отъ разныхъ женъ двѣнадцать сыновей, завѣщая всѣмъ быть въ повиновеніи старшаго изъ нихъ, Дасанга, которому отдалъ и наслѣдственную печать на ханство {Свѣд. о Волжскихъ Калмыкахъ стр, 38., 33 и 42.}. Если изъ приведенныхъ отзывовъ, разнообразныхъ и одинъ другому противорѣчащихъ, нельзя было заключить положительно -- необходима ли для дѣйствительности заемнаго письма калмыцкаго владѣльца подпись его на немъ или достаточно приложенія печати,-- то, въ доказательство, что владѣльцы калмыцкіе въ прошломъ еще столѣтіи, впрочемъ, отступая, быть-можетъ, отъ "древняго монгольскаго обыкновенія ничего не писать и не подписывать", въ нужныхъ случаяхъ и писали и подписывались, прикладывая притомъ печати,-- приводимъ примѣръ Аюки-хана, который, а съ нимъ и другіе владѣльцы калмыцкіе и Таити, прибывшіе въ 1710 году на съѣздъ съ бояриномъ Апраксинымъ, подписали постановленныя тогда договорныя статьи и печатьми своими подкрѣпили {П. С. З. T. IV No 2291.}. Точно также Дондукъ-Даши и сынъ его Убути, присягая, 30 апрѣля 1758 года, первый на ханство, а второй на званіе намѣстника ханства, подъ прочтенными ими присягами подписались своеручно, и ханъ къ обѣимъ печать свою приложилъ {Свѣд. о Волжск. Калмыкахъ, стр. 83.}.
Если этими свѣдѣніями положительно доказывается, что прежніе калмыцкіе владѣльцы и писали и подписывались своеручно, то вопросы о томъ, могутъ ли быть дѣйствительны владѣльческія заемныя обязательства прежнихъ временъ, когда къ этимъ актамъ вмѣсто, надписи, приложена печать (тамга), разрѣшаются отчасти самымъ смысломъ указа 1748 года о порядки совершенія Калмыками заемныхъ обязательствъ: указомъ этомъ требовались для дѣйствительности этихъ актовъ подпись владѣльца и приложеніе его печати. Со времени введенія въ дѣйствіе положенія 1834 года объ управленіи Калмыками, ихъ долговыя дѣля, разсматриваемыя Судомъ Зарго, рѣшаются по уставу вексельному {Свода Законовъ (изд. 1842 г.) T. II Учрежд. объ управленіи инородцами, ст. 610.}. Что же касается до переписки теперешнихъ калмыцкихъ владѣльцевъ съ мѣстами и лицами калмыцкаго управленія, то бумаги, ее составляющія, всегда подписываются собственноручно самими владѣльцами.
Изъ дѣлъ, производившихся въ Судѣ Зарго, со времени окончательнаго его преобразованія въ 1836 году (т. е. съ-тѣхъ-поръ, какъ въ немъ заведено правильное письмоводство) и рѣшенныхъ на основаніи древнихъ калмыцкихъ обычаевъ, согласно имъ было рѣшено одно уголовное дѣло, именно: при рѣшеніи дѣла о похищеніи Зайсангомъ Зодбо Дамбилсвымъ зайсангской дочери Манки-Мацаковой, сдѣлана была ссылка на калмыцкій обычай (подтвержденный матерью Мацаковой), дозволяющій увозить невѣстъ съ согласія ихъ родителей). Ссылка эта приведена но тому уваженію, что зайсангъ Дамбилевъ похитилъ Мацакову для супружества, а что по силѣ X т. Св. Зак. Гражд. (изд. 1832 г. ст. 70, а изд. 1842 г. ст. 92) дозволено каждому племени и народу, не выключая и язычниковъ, вступать въ бракъ по правиламъ ихъ закона, или но принятымъ обычаямъ, безъ участія въ томъ гражданскаго начальства, что притомъ преступленіе Дамбилева состояло не столько къ похищеніи Мапки-Мацаковой для супружества, сколько въ томъ единственно, что онъ сдѣлалъ это самовольно безъ согласія матери ея и родственниковъ, при содѣйствіи вооруженныхъ Калмыковъ и съ явнымъ насиліемъ.
Кромѣ приведенныхъ нами примѣровъ ссылокъ на древніе калмыцкіе обычаи, многіе вопросы административные, касающіеся до внутренняго завѣдыванія улусами, рѣшаются на основаніи древнихъ народныхъ правъ и обычаевъ. Послѣднее выраженіе, сколько и изъ предшествовавшихъ въ этомъ изложеніи примѣровъ рѣшеніи видно, не имѣетъ ни въ судебныхъ приговорахъ, ни въ понятіяхъ калмыцкихъ владѣльцевъ, опредѣленнаго и точнаго значенія, а безпрестанно смѣшивается, какъ синонимъ, съ "древними уложеніями, постановленіями, правами, обрядами и обыкновеніями". Та же неточность встрѣчается въ разговорахъ съ владѣльцами. Случалось Нѣкоторымъ илъ нихъ отвѣчать на первые разспросы объ- этомъ предметѣ: "что древнія права калмыцкаго народа заключаются въ Высочайше дарованныхъ ему грамматахъ". Но самое содержаніе этихъ грамматъ, которыми подтверждены, не пояснены "древнія народныя права и дозволено имѣть народный судъ (Зарго), а ему Калмыковъ правосудіемъ довольствовать во всемъ, согласно духовному закону и обыкновеніи", навело, еще въ 1821 году, Министерство Иностранныхъ Дѣлъ на вопросъ: "въ чемъ заключаются древнія права владѣльцевъ и власть ихъ, обычаемъ признанная", и удостовѣрило въ необходимости исправленія древнихъ законовъ, нынѣ Калмыки, и въ числѣ ихъ многіе владѣльцы, понимаютъ подъ именемъ древнихъ правъ -- предоставленное грамматами право владѣть 10 мильйонами десятинъ въ приволжскихъ и кавказскихъ степяхъ и преимущество имѣть свою расправу въ своемъ судѣ (Зарго).--