"Любезнѣйшій Николай Алексѣевичъ!..... Я совершенно согласенъ съ вами, что не худо было бы перепечатать первую тетрадь корректурныхъ листовъ. Только пришлите введеніе. Согласись въ основаніяхъ, я передѣлаю свое начало и очень скоро. Вы правы, что должно пустить сіи книги въ публику. Только присылайте начало.
"При семъ препровождаю мои отвѣты на глагольные ваши вопросы: я оставилъ у себя съ нихъ копію. Не ограждаюсь извиненіями въ томъ, что не совсѣмъ съ вами согласенъ; у насъ въ виду не соперничество, и не комплименты, а самое дѣло.
"Если увидите князя Одоевскаго, то поклонитесь ему и скажите, что я его статью на князя Шаликова получилъ, и напечатаю, если цензура пропуститъ, но вѣроятно, она не прейдетъ адовыхъ вратъ.
"Желательно бы мнѣ было крайне увидѣться съ вами нынѣшнимъ лѣтомъ. Постарайтесь сдѣлать это. Мы въ двѣ недѣли наработали бы кучу. Если случится вамъ пріѣхать, то остановитесь прямо у меня. Жена и дѣти мой будутъ жить на дачѣ, а намъ въ десяти покояхъ раздолье. Тутъ-то поработаемъ и поспоримъ. Вы будете имѣть и особый входъ, и особыя комнаты. Не откажите!
"Прощайте, до свиданія письменнаго или, лучше, личнаго. Вашъ Н. Гречъ.
"Нельзя ли доставить замѣчаній, особенно И. И. Давыдова...."
II.
Спб. 19 февраля, 1828 г.
"Милостивый государь, Николай Алексѣевичъ, сегодня вечеромъ получилъ я No 2 "Телеграфа" на 1828 годъ и при немъ вырѣзки изъ другой книжки, гдѣ находится рецензія моихъ сочиненій. Хотя вы погладили меня какъ мачиха, то-есть противъ шерсти, но благородный тонъ критики и хладнокровіе, съ которымъ вы царапнули меня, внушаетъ мнѣ полное къ вамъ уваженіе. Вы ошиблись въ главномъ, полагая что я начитался Жуи и Адиссона. Клянусь вамъ честью и всѣмъ святымъ, что до сихъ поръ не имѣлъ духу прочесть этихъ господъ какъ слѣдуетъ, а если это придетъ мнѣ въ голову, то справляюсь по заглавіямъ, не было ли о томъ писано, и пробѣгаю статью, чтобъ не встрѣтиться въ мысляхъ и изложеніи,-- чтобъ добрые люди не подумали что я подражаю. Это такъ вѣрно, какъ то, что вы первый журналистъ московскій. Даже вы говорите, что я не готовилъ себя въ литераторы. Кто же готовилъ себя въ Россіи? Тѣ, которые протухли на университетскихъ скамьяхъ -- именно никуда негодятся, и жаль что вамъ неизвѣстно, что я слушалъ лекціи въ Гетингенѣ, въ Вильнѣ и въ Страсбургѣ. Но это вовсе не нужно даже, чтобъ быть наблюдателемъ нравовъ, и въ этомъ случаѣ даже скорописанье не вредно. Вы не можете опредѣлить: кто я таковъ въ литературѣ? бель-летристъ и только.
Вотъ спорные пункты, которые я кончу -- симъ письмомъ, ибо спорить въ журналахъ не буду. Я сознаюсь, не надѣялся отъ васъ и этого и ваши строки удивили меня и заставляютъ вѣрить словамъ общихъ нашихъ друзей, Мицкевича и Малевскаго, на вашъ счетъ. Вѣрьте, что самое жестокое сужденіе на мой счетъ никогда не разсердитъ меня, если въ немъ видна добросовѣстность. Смѣшно требовать похвалъ, и столько же смѣшно требовать, чтобы всѣ смотрѣли одними глазами на предметы. Хотя въ главныхъ пунктахъ кажется мнѣ вы и не такъ растолковали мое Ichheit {Самоличность, индивидуальность.} -- но дѣло въ томъ, что вы обошлись со мною какъ слѣдуетъ человѣку съ человѣкомъ, литератору съ литераторомъ, и я доволенъ, еслибъ даже нашелъ сужденія во сто разъ строже. Вы знаете меня нѣсколько, т.-е. знаете наружность души моей, которая слишкомъ пламенна и не умѣетъ скрывать своихъ порывовъ. Это конечно порокъ, но все-таки почище притворства. Я вамъ высказалъ мое мнѣніе: пусть это послужитъ вмѣсто дружеской антикритики и останется между нами.