-- Ой-ой, баба, не буду! кричалъ Сенька, дрожа всѣмъ тѣломъ; а старуха машетъ-себѣ розгой, да приговариваетъ: "Вотъ я те дамъ на запяткахъ кататься до Троицкаго-Моста... вотъ я те... выхлеснулъ бы тебѣ кучеръ кнутомъ глазъ, такъ мнѣ жь бы пришлось калеку кормить...."
Дорого покупалъ Сенька науку нравственности. Палагея Терентьевна одна имѣла надъ нимъ власть и безпощадно журила его за малѣйшій проступокъ. Но, измѣнивъ на этотъ разъ своей обыкновенной дальновидности, она не догадалась, что поѣздка Сеньки на запяткахъ была первымъ проявленіемъ его спекулаціоннаго торговаго духа, и что Палагеѣ Терентьевнѣ слѣдовало бы лишь видѣть въ шалости Сеньки рѣдкое умѣнье его извлекать всю возможную пользу изъ обстоятельствъ и людей, людей и обстоятельству.
III.
СВЕТЪ -- ЗМѢНА СЧАСТЬЯ.
Ты любишь горестно и трудно;
А сердце женское шутя.
А. Пушкинъ.
Какъ приговоренный ждетъ помилованія, такъ Риттеръ нетерпѣливо выжидалъ окончанія пышнаго обѣда. Онъ не заботился о предлагаемыхъ ему изъисканныхъ твореніяхъ Французской кухни, не подносилъ ко рту мы одну изъ полныхъ рюмокъ, выровненныхъ къ струнку передъ его приборомъ; и даже, когда пытка кончилась, когда встали изъ-за стола, Риттеръ отказался отъ кофе и отъ рюмки мараскина. Многіе замѣтили эту двусмысленную воздержность графа; но, какъ водится, хозяйка не упрашивала его покушать того, отвѣдать другаго; а гости мотали себѣ на усѣ, да ничего не говорили нашему герою. Послѣ обыкновеннаго разговора о новой пьесѣ, послѣ горячаго пренія о русской оперѣ, послѣ нѣсколькихъ сужденій о среднерогаткинскомъ пикникѣ, Риттеръ нашелъ удобный случай удалиться. Что наговорено было въ залѣ на его счетъ колкихъ замѣчаній, въ короткое время его пребыванія на лѣстницѣ, пока толстый швейцаръ не крикнулъ "графа Риттера карета!" растворяя дверь и отдавая честь булавой, не мое дѣло объ этомъ упоминать. Дорогой лишь, сидя въ каретѣ, опомнился графъ и сообразилъ, что поступилъ за обѣдомъ не слишкомъ-дипломатически, и что не слѣдовало бы обнаруживать задумчивость, наведенную на него ворожеей, подобно столбняку или сну, навѣянному манипуляціями магнетизёра. Что жь дѣлать? Нашъ герой имѣлъ большой недостатокъ въ глазахъ свѣта: онъ былъ откровененъ, еще болѣе не хотѣлъ, чѣмъ не умѣлъ, быть скрытнымъ, и рѣдко-рѣдко надѣвалъ маску. Но здѣсь онъ поступилъ какъ школьникъ, и вообще, настойчивая любовь его къ Александрѣ Николаевнѣ, хоть и не была его первою наклонностью, а заставляла его дѣлать непростительные промахи. Графъ Риттеръ уже четвертую зиму пользовался правомъ гражданства въ большомъ свѣтѣ, имѣлъ запасъ ума и опытности, читалъ уже не по складамъ книгу свѣтскихъ уставовъ, заучилъ ее даже твердо; но что же остается дѣлать человѣку благородному и, къ-несчастію, откровенному, когда запавшая въ его сердце искра пріязни разгорится пожаромъ, когда горячее чувство клокочетъ въ немъ лавой и просится наружу, когда что шагъ, то препятствіе; когда сонмъ предразсудковъ сторожитъ каждое слово; когда этотъ самый человѣкъ, стараясь прояснить окружившій его туманъ, сознаётъ, что онъ просто игрушка въ рукахъ свитскаго ребенка-кокетки, -- о, тогда тяжело становится на душѣ: черная дума подернетъ чело печалью и навьетъ грусть на сердце... Нашъ герой соединялъ въ се бъ пылкій идеализмъ съ постоянствомъ и настойчивостью, былъ и чувствителенъ," страстенъ, и раздражителенъ, и самолюбивъ до крайности. Онъ былъ увѣренъ, что Александра Николаевна находитъ удовольствіе въ его бесѣдѣ, во многомъ ему сочувствуетъ; но ему не доставало убѣжденія во взаимности, въ любви такой, какой онъ добивался... Онъ зналъ, что много было сочинено на ихъ счетъ пошлыхъ толковъ и небылицъ; но, порою пренебрегая сплетнями глупцовъ, порою приводимый ими въ отчаяніе, тѣмъ болѣе, что они не имѣли никакого основанія, Риттеръ готовъ былъ слѣдовать за Дангомъ въ адъ для отъисканія клеветника, виновника вздорнаго вымысла... но графа удерживало здравое разсужденіе, что если онъ бросится на защиту Александры Николаевны и, всегда готовый умереть за нее, падетъ отъ руки наглеца, то что скажетъ свѣтъ? будетъ ли оправдана Александра Николаевна въ глазахъ этого ослѣпленнаго и неумолимаго судьи, который играетъ репутаціями какъ картами?... Нѣтъ, она будетъ осуждена еще громче, еще безжалостнѣе. И объ эти камни преткновенія всегда разбивались замысловатыя предпріятія Риттера. Ему не разъ хотѣлось сорвать личину съ любаго изъ тѣхъ франтовъ, которые въ сущности были не что иное, какъ старыя болтуньи, начиненныя новостями, сплетнями и модными вѣстями; ему хотѣлось обнаружить, заклеймить, поймать на самомъ дѣлѣ ложь и клевету... Но гдѣ же способы, орудія, случаи? И всѣ разсужденія такого рода всегда приводили графа къ одному заключенію, которое, какъ живительный лучъ солнца, проникало въ его разгоряченное Соображеніе и обыкновенно.выражалось такъ: "Я же буду виноватъ: къ-чему же это поведетъ? Александра Николаевна перестанетъ ли быть предметомъ лжесвидѣтельствованій, когда въ глазахъ свѣта я давно сочтенъ ея привилегированнымъ обожателемъ?"
Всегда платившій признательностью за пріязнь, за вниманіе къ нему, Риттеръ, при первой встрѣчѣ съ Александрой Николаевной, постигъ, что эта женщина поняла его, что она ему сочувствуетъ, что сердце ея готово для него раскрыться, что оба они созданы для взаимности, и невольно, незамѣтно для самого себя, графъ предался пагубной страсти, которая, при его настойчивомъ и упрямомъ характерѣ, уже не могла быть пустою пріязнью безъ цѣли и послѣдствій, а становилась рычагомъ его земнаго бытія, руководителемъ его чувствъ и дѣйствій, источникомъ вдохновеній и радости... Графъ любилъ немногихъ; но за то пріязнь его, добытая дорогою цѣной, была надежна -- и вообще, описывая его характеръ, ворожея удачно указала на его основныя черты.
Въ-самомъ-дѣли, съ ранняго дѣтства, его характеръ развивался подъ вліяніемъ умной матери. Ея попеченія пріучили его къ звукамъ род на то языка; ея нѣжною заботливостью дышало дитя; но когда, подъ тѣнистыми вѣтвями пышныхъ деревъ бразильскихъ, среди природы вѣчно-живой и цвѣтущей, на берегу залива, куда изрѣдка убѣгало оно отъ надзора вѣрной негритянки и любовалось разноцвѣтными, радужными раковинами,-- когда на этомъ же берегу почилъ прахъ родной,-- о, тогда все перемѣнилось для осиротѣвшаго ребенка... Удрученный горемъ отецъ повезъ его въ Россію, и старался привить отроку свои благородныя чувства, свою любовь къ отчизнѣ, и перелить въ сердце его свои чувства прекраснаго, свое стремленіе къ добру и пользѣ. Послѣ долгаго плаванія изъ Ріо-Жанейро, путники добрались до Лондона: здѣсь внезапный недугъ сразилъ одинокаго старца; сына своего сталъ онъ посылать въ колледжъ, а потомъ, добравшись до родины, отдалъ Богу душу, оставляя сироту на попеченіи своего достойнаго друга, втораго себя. И вотъ -- первыя лѣта молодости застали нашего героя не участникомъ шумныхъ студенческихъ пирушекъ, а спокойнымъ созерцателемъ высокихъ истинъ науки... и подъ сѣнію ея укрывался онъ долго съ свойственнымъ ему постоянствомъ, пока не пробилъ часъ освобожденія.