Графъ Риттеръ и въ свѣтѣ не утратилъ дѣвственныхъ чувствъ своихъ. Умомъ и ловкостью добылъ онъ въ немъ почетное мѣсто, усердно занялся службой и скоро былъ призванъ принять участіе въ дѣлѣ преобразованія одной изъ отраслей управленія. Онъ давно таилъ въ душѣ желаніе и готовность быть полезнымъ, чувствовалъ въ себѣ силы слѣдовать высокому призванію смѣло, неуклонно, и посвятить службѣ весь запасъ свѣжихъ силъ, всю любовь свою къ добру... И Риттеръ, праправнукъ совѣтника Петрова, вызваннаго изъ разсадника великихъ людей того времени -- Германіи,-- Риттеръ, потомокъ сановниковъ и посланниковъ, графъ двухъ имперій, съ именемъ, которое нѣкогда сіяло среди грозныхъ европейскихъ браней, и которое теперь почти было забыто за недостаткомъ представителей угасавшаго рода,-- Риттеръ принялся за бюрократическую работу съ ребяческимъ усердіемъ. Ему дали мѣсто столоначальника, и онъ принялъ его. Фортуна то улыбалась графу, то хмурилась на него и, рядомъ со службой, умѣлъ онъ вести успѣхи свои въ обществѣ. Дальній родственникъ, совершенный типъ души благородной и безкорыстной, представилъ Риттера петербургской знати, среди которой ему тотчасъ же отъискались троюродныя тетушки и дяди à la mode de Bretagne. Безъ нихъ жестка бы показалась графу наука дебютанта, -- а какъ съ перваго раза увидѣли его за столомъ у княгини Сицкой, и какъ она объявила, что Риттеръ ей племянникъ, тогда всѣ привѣтно улыбнулись новичку... Потомъ пошли мелочные успѣхи, и наконецъ дѣло дошло до того, что общій гласъ призналъ Риттера поклонникомъ Александры Николаевны Сѣрповой. Это была львица, какъ мы уже сказали; слѣдовательно, она не выходила изъ двадцати-пяти-лѣтняго возраста. Она -- по рожденію, связямъ и замужству -- принадлежала къ высшему обществу. Свадьба ея, отпразднованная великолѣпно, была не что иное, какъ сочетаніе ея тысячи душъ съ двумя тысячами крестьянъ гвардіи полковника Дмитрія Борисовича Сѣрпова. Любовь, душа женитьбы, была послѣдняя принята въ разсчетъ при этомъ соединеніи двухъ вотчинъ, богатыхъ лѣсомъ, скотомъ, винокуренными заводами и мериносами. Александра Николаевна, воспитанная въ подмосковной деревнѣ и, слѣдовательно, склонная къ мечтательности, не безъ отвращенія постигла, что ее отдавали въ добавокъ приданому; однакожь, повинуясь необходимости, пошла подъ вѣнецъ съ горемъ пополамъ, нарушивъ обѣтъ, данный въ дѣтствѣ Серёжѣ, бѣдному сиротѣ, воспитанному въ домѣ ея отца и умершему въ горячкѣ на девятнадцатомъ году,-- обѣтъ, быть его женой или пойдти въ монастырь. Воспоминаніе о томъ, какъ чувство свѣтскихъ приличій и внезапно заговорившая спѣсь въ сердцѣ, на днѣ котораго притаился гербъ, осѣненный княжескою шапкой, вступили у Александры Николаевны въ тяжкую борьбу съ любовью къ Серёжѣ, и какъ замѣнившая ее холодность глубоко уязвила его сердце и свела юношу въ могилу, -- это воспоминаніе долго было тягостно для Александры Николаевны, и, рѣшившись идти замужъ, она рѣшилась также искать замѣны счастью въ чаду шумныхъ увеселеній, устремиться во слѣдъ всѣмъ развлеченіямъ, которыми изобилуетъ Петербургъ, броситься безъ оглядки въ этотъ быстрый водоворотъ мнѣній, предразсудковъ, преній, великаго, смѣшнаго и вздорнаго, -- бездонный омутъ эгоизма, мелочныхъ самолюбій, вздорныхъ замысловъ, дерзновенныхъ надеждъ и пагубныхъ страстей.
Въ комнатѣ, обитой штофами, озаренной магическимъ полусвѣтомъ карселя, или лампы "съ коловратнымъ движеніемъ", какъ ихъ называетъ фабрикаитъ на Карповкѣ, -- на диванѣ, обставленномъ цвѣтами, зеленью, этажерками съ старинными кубками, фарфоровыми куколками и китайскими разными разностями, сидѣла Александра Николаевна Сѣрпова, и не-хотя перелистывала французскій романъ, потомъ засматривалась на картинку моднаго журнала, гдѣ такъ вѣрно изображенъ былъ образецъ камалій, замѣнившихъ нынѣ мантиліи a la cardinal, бурнусы и т. п....
Дверь растворилась, приподнялась занавѣска -- вошелъ графъ Риттеръ. Александра Николаевна подала ему руку, сказавъ по-французски:
-- А, здравствуйте! что за блѣдность и озабоченный видъ? Прошу и наружностью не походить на Claude Frollo и Гернани... Вы вчера веселѣе были на пикникѣ, хоть и хуже была погода, г. живой барометръ... Садитесь же, вотъ сюда, поближе, хоть барометры и не садятся...
-- Да, я таковъ, Александра Николаевна; не умѣю защищаться отъ вліянія внѣшнихъ впечатлѣній и рѣдко удается мнѣ превозмочь, побѣдить это чувство... Всего чаще, наружность моя и слова вѣрно отражаютъ занимающія меня мысли, медленно говорилъ Риттеръ, опускаясь въ кресла.
-- Это всегда было по мнѣ, поспѣшно отвѣчала Александра Николаевна.-- Вы знаете, графъ, фанатически защищаю я и превозношу благородную откровенность. Знаю, она васъ не всегда къ добру приводитъ. Вы любите немногихъ. Тѣмъ лестнѣе попасть въ этотъ тѣсный, заколдованный кругъ. Вы любезничаете не со всѣми; не для всѣхъ у васъ улыбка на устахъ. Вы невнимательны и безмолвны со многими, даже иными пренебрегаете и не стараетесь скрывать отъ нихъ это чувство,-- вотъ отъ-чего у васъ много недоброжелателей и враговъ.
-- Да, сказалъ Риттеръ: -- я имѣю рѣдкій даръ внушать антипатію, и многіе, никогда неслыхавшіе отъ меня "да" и "нѣтъ", давно уже провозгласили меня глупцомъ, нелюдимомъ, медвѣдемъ, и надѣлили полусотнею подобныхъ эпитетовъ. Но скажите, не смѣшно ли осуждать человѣка за то только, что онъ не занимается всѣми, не лѣзетъ изъ кожи, чтобъ угодить всѣмъ, а старается нравиться и быть тѣмъ, что онъ есть въ-самомъ-дѣдѣ, лишь для тѣхъ существъ, которыя, по его мнѣнію, стоятъ выше обыкновенныхъ?..
Александра Николаевна, задумчиво склонивъ головку, беззаботно перебирала бахраму своей бархатной мантильи. Тишина царствовала въ будуарѣ. Графъ продолжалъ, увлекаясь болѣе и болѣе завѣтною мечтою:
-- Да, не всѣмъ дано чувствовать и понимать другъ друга. Есть сердца энциклопедическія, всеобщія, которыя готовы слушать однимъ ухомъ дерзновенное и самонадѣянное признаніе льва и несвязный лепетъ безнадежнаго вздыхателя; есть женщины, которымъ мало одной любви для ихъ соблазнительной репутаціи. Онѣ группируютъ около себя пеструю толпу поклонниковъ, и безжалостно смѣются надъ ними. Для нихъ поклонники эти такъ же нужны, какъ раненая птичка на шляпку, какъ свѣжія перчатки, какъ модный камаль; все это на время,-- поносятъ и бросятъ. А между-тѣмъ, цѣль достигнута: пріобрѣтена громкая извѣстность, тронуто за-живо множество самолюбій, возбуждены зависть и ревность, разлита желчь у нѣсколькихъ соперницъ. Но умная, благородная женщина не можетъ быть такою. Любовь должна быть талисманомъ ея земнаго бытія; она должна преобладать у ней надъ всѣми чувствами, и сіять одинокимъ путеводнымъ свѣтиломъ, а не цѣлымъ созвѣздіемъ, должна быть надежная, глубокая, взаимная...
-- О, какъ далеко завлекаетъ васъ ваша философія! смѣясь сказала Александра Николаевна, перебивая рѣчь графа.