Отъ-чего жь, спроситъ свѣтъ,
Такъ мнѣ милъ черный цвѣтъ?
Риттеръ всегда готовъ былъ отвѣчать не свѣту, а самому себѣ:
Я скажу: цвѣтъ тѣней,
-- Цвѣтъ подруги моей...
Отъ-чего же не всѣ замѣчали наружность графа, отъ-чего для многихъ оставались скрыты его достоинства?-- Отъ-того, что онъ дѣлился чувствомъ не со всѣми, и, всегда правдивый и откровенный, не бросался однакожь въ преувеличенія, не хотѣлъ сдѣлаться пошлымъ болтуномъ и прикидываться поклонникомъ двадцати кумировъ. Какъ скупой бережетъ сокровища свои, такъ Риттеръ тщательно сторожилъ свое чувство къ Александрѣ Николаевнѣ Сѣрновой; но когда и кому удавалось завязать глаза свѣту и успѣшно играть съ нимъ въ жмурки? Свѣтъ, какъ всевидящій аргусъ, замѣчаетъ все, какъ ни укрывайся отъ его. Графъ понималъ, что его считаютъ лицемѣромъ, что онъ многихъ убѣгаетъ, которымъ бы слѣдовало кланяться; убѣжденъ былъ притомъ, что первый зародышъ наклонности, закравшійся въ его душу при встрѣчѣ съ Александрой Николаевной и подстереженный свѣтомъ среди разговора самаго обыкновеннаго, уже провозглашенъ былъ пылкою страстью... Въ думахъ о своихъ отношеніяхъ къ Александрѣ Николаевнѣ, Риттеръ иногда доходилъ до софизмовъ.-- Отъ свѣта ничего не скроешь, думалъ онъ про себя: ему извѣстно даже все, чего н ѣ тъ, какъ же ему не знать того, что есть?-- и свѣтскій философъ доходилъ до заключенія, что всѣмъ извѣстно, какъ онъ страстно любитъ Александру Николаевну, какъ и ее влечетъ къ нему сочувствіе, симпатія... Но гнѣвъ благороднаго Риттера не зналъ мѣры, при мысли, что несравненную Александру Николаеву молва запечатлѣла клеймомъ позора, что ее считаютъ преступною тогда, когда ее обвинять можно было только въ необдуманномъ расточеніи сокровищъ ума и любезности, въ беззаботности о послѣдствіяхъ такой растраты, въ невинномъ, ребяческомъ увлеченіи, въ душѣ пылкой, доступной всему прекрасному; а всего болѣе, въ исканіяхъ участія и любви чистой среди свѣта, гдѣ царствуютъ деспотически лицемѣріе, медовыя уста и сердца холодныя -- все ошибка непростительныя!
Графъ Риттеръ извѣдалъ свѣтъ, отъ-того онъ и не пытался его переиначить, а старался нравиться и заслужить пріязнь немногихъ отдѣльныхъ его членовъ, въ которыхъ предугадывалъ прямое благородство и пылкость чувствъ. Вотъ что и побудило графа сблизиться съ Александрой Николаевной Сѣрповой. Но впервые дошло у нихъ дѣло до признанія, и это первое объясненіе было послѣднимъ и рѣшительнымъ отъ-того, быть-можетъ, что хотя Риттеръ не разъ намекалъ на любовь и среди вальса, и стоя за стуломъ Александры Николаевны въ концертъ, и среди продолжительныхъ бесѣдъ по вечерамъ въ будуарѣ, когда оба они и не замѣчали, какъ часовая стрѣлка далеко уходила за полночь,-- а Александра Николаевна при этихъ случаяхъ мастерски отшучивалась и всегда вселяла въ сердце своего поклонника чувство грусти, немного пригрѣтое однакожь надеждою. Графъ предавался чарующему обману, не винилъ Александры Николаевны, и любовь его росла, и, разростаясь, глубоко укоренялась. Въ роковой день послѣ пикника, усталая, полубольная, Александра Николаевна, чувствуя себя не въ силахъ шутить, впервые заговорила рѣшительно,-- и съ-тѣхъ-поръ Риттеръ сталъ рѣже ѣздить къ Александрѣ Николаевнѣ, убѣгалъ ея на концертахъ и раутахъ, а весной сама судьба помогла его рѣшимости. Александра Николаевна уѣхала въ свою подмосковную,-- и тогда-то лишь Риттеръ понялъ всю мѣру своей къ ней привязанности. Вокругъ него стало пусто; сердце его было переполнено грустію. Ему хотѣлось-было писать къ Александрѣ Николаевнѣ и снова попытаться высказать ей все, что у него было на сердцѣ, но всѣ планы новыхъ попытокъ кончались вѣрнымъ выводомъ: "Александра Николаевна на досугѣ еще лучше посмѣется надо мною, непремѣнно какъ-нибудь отшутится, какъ это уже сто разъ случалось, и будетъ отвѣчать мнѣ такимъ же письмомъ, какія графиня пишетъ барону Фиренгейму...-- Много я этимъ выиграю!"
Такъ прошло лѣто, и Риттеръ, если не совершенно разлюбилъ героиню своего свѣтскаго романа, то по-крайней-мѣрѣ сталъ къ ней гораздо-равнодушнѣе, особенно когда осень повѣяла на его мозгъ прозою и принудила графа отъ ничего-дѣлать предаваться хладнокровнымъ разсужденіямъ о томъ, какъ все подъ луною непостоянно, холодно, сыро, скоропреходяще, ненадежно, дождливо, какъ вс ѣ чувства въ св ѣ т ѣ лишь на срокъ, какъ тщетно силимся мы иногда уловить невозможное... И вотъ, однажды утромъ, когда снѣгъ улегся бѣлою пеленою по улицамъ петербургскимъ, графъ Риттеръ встрепенулся какъ ястребъ, засидѣвшійся на скалѣ, потребовалъ виц-мундиръ и, усѣвшись въ сани, храбро поѣхалъ въ департаментъ, въ который не заглядывалъ съ недѣлю.
Морозъ трещалъ на дворѣ; оживлялся Петербургъ, промѣнявшій жалкую, осеннюю, европейскую физіономію -- на живую, дѣятельную, русскую... Все измѣнилось съ приходомъ зимы. И сердце нашего героя подчинилось закону природы. Что стало съ нимъ? Сердце Риттера было пусто, а умъ занятъ -- приготовленіемъ доклада.
------