"Князь и княгиня Дружносельскіе имѣютъ честь извѣстить о помолвкѣ дочери ихъ княжны Марьи Степановны съ графомъ Петромъ Васильевичемъ Риттеромъ."
По мѣрѣ того, какъ Волгинъ вникалъ въ смыслъ читаемаго, голосъ его слабѣлъ, румянецъ досады и ревности покрывалъ щеки. Онъ вспомнилъ живо и совѣты Александры Николаевны, и то, какъ привѣтно улыбалась ему княжна, какъ онъ ей платилъ холодностью за пріязнь, и какъ мало-по-малу ихъ отношенія совершенно измѣнялись -- голосъ его замеръ на имени Риттера, и билетъ выпалъ изъ рукъ его.
-----
Женихъ! какъ это слово звучитъ пріятно для слуха восторженнаго юноши! Предъ нимъ отверстый рай! любовь и взаимность, душа готовая сродниться съ его душой, клятва и поцалуй у подножія престола...
Графъ Риттеръ былъ вполнѣ счастливъ; наконецъ, мечты его осуществлялись; онъ находилъ на землѣ то, что начиналъ уже почитать несбыточнымъ, и его воображеніе изъ одной крайности бросилось въ другую; теперь онъ фанатически вѣрилъ въ пріязнь и дружбу, неподдѣльность чувствъ; самыя преувеличенныя понятія о страсти казались ему чѣмъ-то весьма-естественнымъ.
Но какъ сдѣлалось все это? спросятъ меня.-- Очень-просто: подобно Волгину, Риттеръ не разъ видѣлъ княжну Дружносельскую у Александры Николаевны; она примѣтила его вниманіе, онъ замѣтилъ красоту ея, прислушался къ первымъ невольнымъ порывамъ дѣвственнаго сердца, въ которыхъ было что-то близкое со всегдашнимъ состояніемѣ его души; притомъ, не разъ случалось Риттеру бесѣдовать съ княжной къ кабинетѣ Александры Николаевны, пока Сихлеръ примѣряла ей платье, или le brave Andrieux убиралъ ее къ балу. Сердце Риттера было пусто; онъ обманывалъ себя наружнымъ спокойствіемъ, а внутренно изнывалъ отъ безплодныхъ самопожертвованіи, отъ оскорбленнаго самолюбія; но между-тѣмъ, чувство глубокое, готовое и любить и надѣяться, незамѣтно ему самому, таилось въ душѣ его. Есть предчувствія необманчивыя, которыя вѣютъ отрадой на сердце -- и вѣрить имъ надо, ибо часто одна минута рѣшитъ участь цѣлой жизни. Однажды, послѣ трехмѣсячнаго затворничества надъ книгами и кипами бумагъ, Риттера что-то невольное потянуло на балъ въ заведеніе минеральныхъ водъ. Тамъ дебютировала княжна Дружносельская, и этотъ самый вечеръ Волгинъ провелъ съ-глаза-на-глазъ съ Александрой Николаевной. Пока онъ слушалъ философическія увѣщанія, Риттеръ любовался юной княжной, танцовалъ съ нею; она нѣсколько разъ выбирала его въ мазуркѣ, и, просидѣвъ остальную часть бала подлѣ старой княгини, Риттеръ получилъ приглашеніе за-просто посѣщать ея домъ въ промежуткахъ между обѣдомъ и позднимъ вечеромъ (dans les avant-soirées). Графъ рѣже и рѣже сталъ посѣщать Александру Николаевну и графиню Волынцеву, и пріятели, встрѣчая его въ коляскѣ на Каменноостровскомъ-Проспектѣ, никакъ не догадывались, что онъ ѣдетъ на обѣдъ или на вечеръ къ Дружносельскимъ. На этотъ разъ, отъ вниманія свѣта и отъ говора праздной молвы какъ-то ускользнули и поведеніе графа на водахъ, и его частыя поѣздки къ Дружносельскимъ. А каждая изъ нихъ доставляла ему случай открывать новые проблески ума, отголоски чувства въ прекрасной дѣвушкѣ и вызывать наружу поочередно всѣ сокровенныя совершенства ея чудной души. Такъ прошло нѣсколько упоительныхъ вечеровъ, и онъ уже называлъ ее своею Маріею. Риттеръ понималъ, что ей нужны сердце пылкое, а не прожженое страстью; умъ выше людскихъ разсчетовъ, но душу дѣвственную... Словомъ, графу удалось похоронить въ сердцѣ послѣднюю искру любви къ Александрѣ Николаевнѣ и, какъ путникъ, сбросившій тяжелую ношу, онъ наконецъ вздохнулъ свободно.
Какъ увлекательно и страстно было первое несвязное, искреннее признаніе моего героя, и какимъ обворожительнымъ лепетомъ отвѣчала ему княжна,-- это понятно каждому, на долю котораго Провидѣніе удѣлило хоть одну благодатную минуту любви и поэзіи. Для давно-желанной развязки повѣсти, не нужны подробности. Довольно сказать, что счастье считалъ графъ уже не мечтою, и что видѣлъ его на-яву, лицомъ къ лицу; что на балы онъ уже являлся весьма-рѣдко, что его встрѣчали, и то лишь въ извѣстные дни, въ гостиной его нарѣченной тетушки, княгини Сицкой, гдѣ графъ добросовѣстно исправлялъ должность услужливаго родственника, занимался гостями, которыхъ обыкновенно считаютъ лишнею мебелью въ залѣ, -- или угощалъ любезностями дѣвицъ, смиренно уединявшихся въ скромный уголокъ гостиной, гдѣ онѣ укрывались отъ ревнивыхъ взглядовъ львицъ, которыя на нихъ, бѣдныхъ, всегда досадуютъ, увы!-- можетъ-быть, потому-что видятъ во многихъ изъ нихъ нетерпѣливыхъ наслѣдницъ ихъ извѣстности. Княжна Дружносельская, не любя баловъ, рѣдко ихъ посѣщала, а графъ Риттеръ радъ былъ случаю разстаться на время со свѣтомъ и укрыться отъ злословія. Всѣ рѣзкіе переходы отъ любви къ охлажденію, отъ восторженной страсти къ неполному чувству дружбы, не погасили души его; новая любовь оживила и отразилась въ самомъ лицѣ его; возвратились и давно забытая улыбка и веселыя рѣчи. Кто не знаетъ? счастье -- неумолимый деспотъ: пригрѣетъ кого,-- и, все счастливцу покажется и веселѣе, и лучше, и живѣе, и краше... и улетятъ черныя думы такъ далеко, что слѣдовъ ихъ не останется...
Теперь графъ началъ находить, что и родъ службы, имъ избранный, обѣщаетъ блистательную будущность; сталъ понимать, что на ряду съ мелочными разсчетами, при волненіи множества самолюбій, среди пестроты мнѣній, во всякой вѣтви управленія есть почетныя мѣста для избранныхъ,-- что въ обществѣ молодомъ и обильномъ силами, такъ еще много великаго и недовершеннаго, что всякая рука, принимающаяся за святое дѣло, не лишняя,-- что есть просторъ для силы ума и для исполненія долга, и что быть оружіемъ правительства, защитникомъ несчастныхъ, покровителемъ угнетенныхъ, посильнымъ ревнителемъ величія отчизны -- что все это не только можетъ; но и должно удовлетворить самаго пылкаго честолюбца.
-----
Было около полудня, когда графъ Риттеръ, одѣтый въ весеннее пальто, вошелъ въ тѣсную и душную лабораторію пресловутаго Сальватора для заказа свадебныхъ корнетовъ. Мальчикъ, лѣтъ девяти, въ бѣлой курткѣ, подтянутой передникомъ, чистившій померанцы за грязнымъ деревяннымъ столомъ, радуясь случаю отдохнуть, отворилъ графу дверь и принялся смотрѣть на него, какъ-бы стараясь что-то припомнить. Бойкая и смѣлая физіономія мальчика стала оживляться по мѣрѣ того, какъ онъ всматривался въ черты лица посѣтителя. Мальчикъ тотчасъ же скомандировалъ товарища наверхъ за хозяиномъ; а самъ, подкравшись къ графу, смѣло началъ разговоръ: