За все равно благодаренъ.,
М. Лермонтовъ.
Не смотря на искреннее желаніе нарисовать поэтическую картину съ безоблачнымъ небомъ, необозримо-свѣтлымъ горизонтомъ и солнцемъ, озаряющимъ златымъ сіяніемъ массивныя зданія города, вызваннаго волею генія изъ болотъ Ингерманландіи на высокую ступень политическаго міра; не смотря на страшную охоту описывая живую дѣятельность незыблемаго театра великихъ дѣлъ государственныхъ, торговыхъ предпріятій, спекуляцій, веселыхъ бредней, сплетней и пошлостей,-- я принужденъ, чтобъ достигнуть палладіума моего авторскаго самолюбія, чтобъ добыть прозваніе добросовѣстнаго повѣствователя, снова низойдти съ высоты увлекательныхъ мечтаній до грязной существенности. Я долженъ признаться читателю, что, при такой же дурной, грязной и туманной погодѣ, какую нашелъ онъ въ первой главѣ этого разсказа, неслась по Каменностровскому-Проспекту щегольская коляска, запряженная парой вороныхъ коней, миновавъ Дворцовую-Набережную и Троицкій-Мостъ. Въ коляскѣ сидѣло двое молодыхъ людей. Они равнодушно смотрѣли на влажную, сырую природу, ихъ окружавшую. Ихъ вниманіе не привлекали ни стаи галокъ, свободно разгуливавшія по поднебесью, ни автоматы, вооруженные алебардами, ни Чухны, попадавшіеся имъ на встрѣчу въ одноколкахъ съ четырьмя шестами по угламъ; ни круглолицыя Охтенки, ни тучныя купчихи, обремененныя лисьими салопами; ни ледъ, таявшій на рѣкѣ:-- видно было по всему, что наши герои, по какому-то необъяснимому чувству, чуждались уличнаго быта, и что пока пара борзыхъ коней несла ихъ на Петербургскую-Сторону, мысли ихъ были далеки отъ скуднаго міра, ихъ окружавшаго. Окрыленная воспоминаніемъ, неслась ихъ мечта къ возвышенному пьедесталю, на которомъ каждый изъ нашихъ сантиментальныхъ путниковъ видѣлъ свою... львицу.
Но чего искать имъ, чопорнымъ поклонникамъ красавицъ высшаго тона, на Петербургской-Сторонѣ, гдѣ живутъ одни отринутые большимъ свѣтомъ ремесленники, непризнанные таланты, кой-какія купцы. Фабриканты и скромные труженики-чиновники?-- Вы думаете озадачить совѣстливаго повѣствователя такимъ вопросомъ? Подивитесь же, въ свою очередь, быстротѣ его отвѣта и сознайтесь въ своемъ безпечномъ невѣдѣніи и непростительномъ равнодушіи ко всему необычайному.
Вотъ уже два мѣсяца, какъ только и говорятъ въ петербургскомъ высшемъ кругу о Палагеѣ Терентьевнѣ, почтенной шестидесятилѣтней вдовицѣ, живущей на Петербургской-Сторонѣ, въ Бомбардирской-Улицѣ, въ домѣ сенатскаго регистратора Цыбулькина. И вы не знаете ея, васъ не представили ей? Помилуйте, къ ней ѣздятъ всѣ модныя дамы; всѣ мужчины, хоть нѣсколько извѣстные, на-перехватъ навѣщаютъ ее. Такъ знайте же: Палагея Терентьевна не что иное, какъ предальновидная персона, доморощенная m-lle le Normand. Дама съ вѣсомъ однажды заговорила о ней въ модной гостиной -- и всѣ стали ѣздить къ Палагеѣ Терентьевнѣ. Загадочные отвѣты и меткія предсказанія пиѳіи озадачили многихъ, и скромная звѣзда Палагеи Терентьевны внезапно возсіяла извѣстностью. Ловкими изрѣченіями, искуснымъ гаданіемъ ворожея пріобрѣла и утвердила за собой въ большомъ свѣтѣ патентованное прозваніе: "la devine-resse fashionablement infaillible".
Вотъ куда несло непреодолимое любопытство нашихъ героевъ въ іохимовой коляскѣ. Одного изъ нихъ мучила двусмысленная пріязнь Александры Николаевны Сѣрповой, и онъ рѣшился поднять завѣсу будущаго, покрывало русской Изиды. Этотъ любознательный левъ былъ графъ Риттеръ. На другой день послѣ пикника, онъ еще потягивался въ кровати, хотя былъ уже первый часъ, когда къ нему вошелъ Гуляевъ, давній пріятель, всегда замысловатый на выдумки поразвлечься, всегда живой и болтливый, всегда встававшій съ разсвѣтомъ и ложившійся при первомъ крикѣ пѣтуха,-- совершенство, до котораго никакъ не могъ достичь Риттеръ, ложившійся поздно, и для котораго раннее вставанье губило цѣлый день. Вакштафъ, сигары, "жуковъ" и потребныя ко вкушенію ихъ орудія, разбросанныя по комнатамъ графа, всегда отдавались въ полное распоряженіе Гуляева. Онъ войдетъ, бывало, скажетъ: "здравствуй, mon cher", закуритъ трубку, подсядетъ къ Риттеру на кровать и понесётъ свѣтскую околёсицу. Говоритъ, говоритъ, и не думаетъ о томъ, слушаетъ его графъ, или нѣтъ. Тотъ-себѣ дремлетъ ли подъ его говоръ, перелистываетъ ли докладъ, допиваетъ ли чашку мокскаго кофе, дочитываетъ ли романъ,-- гостю и горя мало. Болтаетъ, болтаетъ, и кончитъ всегда тѣмъ, что предложитъ Риттеру какую-нибудь partie dе plaisir, па которую графъ почти противъ воли согласится, или вытащитъ на свѣжій воздухъ, увлечетъ на Невскій, гдѣ подцѣпятъ они князя Коршунова, Г*** совѣтника, Д'** повѣреннаго въ дѣлахъ, и станутъ-себѣ разгуливать фешенёблями,
Пока недремлющій брегетъ
Не прозвонитъ для нихъ обѣдъ...
А тутъ посыплются предложенія идти отвѣдать новаго кушанья à Іа Soubise, или à la Montenegro; пойдетъ диссертація о превосходствѣ Сен-Жоржа надъ Дюм а, и рѣдко-рѣдко удастся Риттеру отдѣлаться отъ докучливаго, но добраго и милаго товарища увѣреніемъ, что отозванъ къ границѣ Долининой, или къ старой тетушкѣ княгинѣ Сицкой, которой обязанъ уваженіемъ, почтеніемъ, а особенно пунктуальнымъ появленіемъ въ урочные дни въ ея штофной гостиной.
Но какую роль играетъ Гуляевъ въ большомъ свѣтѣ? спросите вы. Онъ богатъ, и у него нѣтъ связей. Чтобъ отвязаться отъ докучливыхъ просьбъ его познакомить съ высшимъ кругомъ, университетскій товарищъ князь Коршуновъ привозилъ изрѣдка Гуляева на балы графини В. и представилъ нѣсколькимъ львицамъ. Однакожь, не смотря на то, что зналъ большой свѣтъ болѣе по-наслышкѣ, Гуляевъ всегда готовъ былъ описывать любой праздникъ, судить о достоинствѣ ліонскихъ гобеленовыхъ тканей, украшающихъ залы княгини Г. и графа К.; бранить балы, на которые его не приглашали; восхищаться китайской посудой графини Б. и булевыми шкапами княгини В., пересказывать, какъ графъ Р. завѣщалъ свою библіотеку въ 6,000 томовъ князю Н. Г., описывать во всей подробности костюмы д--скаго маскарада, называть домъ графа Г. l'ideal du comme il faut, хотя всѣ старанія его полюбоваться этимъ совершеннѣйшимъ соединеніемъ комфорта съ роскошью оставались втунѣ; хвалить вкусные обѣды графа С.; отъ разсказа о послѣднемъ спектаклѣ бросаться къ разсужденіямъ о магнетизмѣ и электричествѣ, превозносить дивный голосокъ княгини Л., описывать всю прелесть, всю чудную гармонію дуэта, пѣтаго ею съ Рубини, -- и все это не смотря на то, что Я -- и никогда не приглашали Гуляева на свои музыкальные вечера, что онъ никогда не обѣдалъ въ знатномъ кругу и лишь изрѣдка принимали его по утрамъ, и то изъ жалости, между-тѣмъ, какъ всего чаще его не пускали далѣе прихожей, при чемъ онъ обыкновенно вынималъ карточки, на которыхъ виднѣлись скромно, но золотыми вычурами выпечатанныя слова: "Michel Gouliajeff", и загибалъ ихъ безпощадно въ-слѣдствіе лаконическихъ отвѣтовъ горделивыхъ швейцаровъ: "дома нѣтъ, почиваютъ, извиняются, нездоровы" и т. п. И визиты эти, увы! оставались безъ послѣдствій и отплаты; а прійдетъ, бывало, къ Риттеру Гуляевъ, его такъ и снѣдаетъ досада, какъ увидитъ кучу визитныхъ карточекъ на особомъ столикѣ. И онъ безжалостно кусаетъ ногти, когда на нѣсколькихъ свѣжихъ карточкахъ прочтетъ громкія имена князя Л., графа В., нѣсколькихъ министровъ, дипломатовъ, каммергера III., дѣйствительнаго статскаго совѣтника Февралева... Безсмысленно посмотритъ Гуляевъ на разнородные шрифты билетиковъ и потянетъ Риттера къ допросу.