В дневнике Элизабет Готорн мы находим следующие записи:
10 октября 3000 года.
„Иоганнес на заре прибыл из Каира. Он не показывается. Отец с минутку беседовал с ним в его комнате. Он говорит, что наш друг производит впечатление растерянности, что он измучен поездкой. Он чувствует себя нездоровым и просит извинить его. — Страшная тревога томит меня! Завтра утром, или около полудня, должен начаться полет в страшную неизвестность! Еще несколько часов — и их я проведу без него“…
Из письма Стэндертона к его другу Фандерштрассену: „Последние строки перед разлукой надолго… а если чорт вмешается в дело, так навсегда! Дело-то уж очень необыкновенное! Между прочим, мне сегодня показалось, словно Баумгартом в последний момент овладели сомнения. Он прибыл утром и уединился, не желая ни с кем видеться. К вечеру он послал за мной. Спросил, все ли готово. Я об'яснил ему, что нам остается только влезть — все до последних мелочей готово. Долго молчал он — и вдруг медленно процедил: — Не предпочтете ли вы все таки в последний момент отказаться от ненадежного предприятия? — Я засмеялся и ответил, что теперь уже поздно, и у меня нет желания сделаться мишенью насмешек пяти частей света. Долго смотрел он перед собой, потом неожиданно вскочил и промолвил: — Вы правы! Все развивается последовательно, как должно развиваться! — Не знаю… Этот разговор как-то взволновал меня! Между нами замечу: наш ученый друг любит дочку Готорна, а она его… Не замешалось ли тут чувство? Это был бы не первый случай уничтожения великих замыслов нежными пальчиками! Стоит только порыться в томах всемирной истории“…
Из дневника Элизабет:
„10-е октября, полночь.
Ночь гнетуще тиха. Тем сильней моя тревога. Какой, однако, чудесный утешитель сон, какой милосердный друг! Нынче он бежит меня… Еще одиннадцать часов — неизбежное свершится. Необозримые, человеческие массы проводят теплую ночь на полях; весь Капштат и окрестные места превратились в огромный бивуак. Тысячи увеселительных судов, парусников, пароходов лежат на воде.
Вечер опять собрал за нашим столом людей, дерзающих на неслыханное. Отец и Арчибальд Плэг настояли на этом. Плэгу хотелось устроить прощальную выпивку и он был очень недоволен, когда она не состоялась. Он был, впрочем, весел, как всегда, и шутил безпрестанно. Стзндертон-Квиль был спокоен и холоден. Это человек, сотканный из железной энергии. Другие двое приглашенных, превосходные машинисты, были смущены и безмолствовали.
Иоганнес пришел на недолгий часок. Он был бледен и сосредоточен в себе. Изредка ронял он словечко. — Он несколько раз взглянул на меня грустным оком, но избегал заговорить. — Он для меня загадка! Я пыталась добиться разговора с ним наедине, но он явно уклонялся от этого. Пытаюсь читать в его душе. Неужели им овладели сомнения? — Судя по одному намеку отца, это возможно.
Страшится ли он просьб, слез с моей стороны? Или не доверяет своим силам, способности устоять против них? — Отправляясь в свою комнату, он молча протянул мне свою руку.