Зажглась электрическая лампа.
Теперь только Бенджамин Граахтен мог осмотреться. Он скорее лежал, чем сидел в удобном кресле, а над ним, до самой макушки исполинского железного купола, поднималась огромная труба двадцати-пяти метрового телескопа. Целый лес меньших труб, прутьев, противовесов, рычагов и кружков блестел в свете лампы.
— О, Чинчинчиндра Калькуттский! Я лежу под этим чудовищем, как муравей под сапогом пешехода! Вот, если я распущу винты на этой стальной оси…
— То „Африканский Герольд“ лишится своего главы.
— И не страшно вам лежать целыми часами под этой штукой? Вес ее должен быть чудовищен!
— Добрых 1.500 центнеров. Один большой объектив весит три центнера. Но вы не беспокойтесь! Стальные оси крепки, как четырехсотлетний дуб, и отлично выдерживают тяжесть этого исполинского бинокля!
— А знаете ли вы, что ваш конкурент, говорят, соорудил в Каире новый инструмент совершенно неслыханных размеров, телескоп совсем нового рода, каких еще и не бывало?
— Что-то об этом болтают…
— Как велика чечевица вашего исполина?
— Полтора метра в поперечнике.