Здесь эти проволоки вели к исполинской доске молочно-белого стекла, на которой горели тысячи крохотных калильных лампочек. Каждая из этих лампочек освещала крохотное белое поле, она гасла, горела слабее, сильнее, ярко-белым светом, смотря по яркости изображений и фигур, проходивших на месте с'емки в Занзибаре или в другом городе перед селеновым аппаратом. А на доске, занимавшей в темной комнате целую стену, светящиеся и темные пятнышки в точности воспроизводили ту самую картину, какую в отдалении видел мертвый глаз селенового прибора.
Кино-аппарат безостановочно фотографировал белую стену. Картина за картиной возникала и отправлялась в зал иллюстраций, проводила несколько минут в светопечатном зале, а через несколько часов ее уже видела в печатном виде публика — нередко раньше, чем в месте происшествия, которое иногда находилось на другом конце материка.
Собель сощурил свои близорукие глаза и уставился на белую стену. Картина была слаба и в общем темновата. Она изображала внутренность парламента и трибуну ораторов. Видна была красивая женщина, бросавшая слова в толпу с энергическими жестами. Она потрясала газетным листом, но каким именно — разглядеть нельзя было. Дальше виднелся неподвижный Корнелиус фан-Зойлен, сидевший в высоком кресле; его белоснежная голова была самым ярким пятном на картине.
— Пришли, ли уже в отделение фотографий снимки от'езда президента и депутатов?
— Еще полчаса тому назад.
— Отлично! Вместе с портретом Хадиджи Эфрем? Хорошо удалось?
— Великолепно! Она долго стояла у подножия лестницы и беседовала с одной дамой. Фотография президента также весьма удалась. Должно-быть, в Занзибаре яркое солнце: все видно отчетливо и хорошо выделяется, благодаря черным теням!
— Превосходно! Видели вы и Граахтена?
— Он прибыл довольно поздно с секретарем Хамайданом и отлично вырисовывался на лестнице. Он заметил аппарат и немножко повернулся, вытянув шляпу в сторону картины. Но тут Телеграфное Управление выдвинуло аппарат на с'емку внутренности парламента и больше нам снять не удалось. Он будет злиться — ведь он немножко тщеславен, вы не станете отрицать этого, Собель!
Тот засмеялся, запустил всю пятерню в свои волосы и побежал дальше. Едва он успел добежать до своей комнаты и в изнеможении кинуться в кресло, как послышался голос Граахтена из Занзибара.