Павелъ Ивановичъ сталъ одѣваться. Пока онъ облекается, мы скажемъ нѣсколько словъ о его только-что удалившемся гостѣ.
Василій Савельевичъ Аристарховъ происходилъ отъ бѣдныхъ родителей духовнаго званія. Онъ былъ извѣстенъ въ Петербургѣ какъ повѣренный по дѣламъ важныхъ господъ; онъ же устраивалъ секретныя свадьбы, приводилъ въ порядокъ разстроенныя дѣла большихъ баръ; это приведеніе дѣлъ въ порядокъ всегда оканчивалось почему-то тѣмъ что хозяева платили Аристархову довольно округленныя суммы по векселямъ, оставаясь, впрочемъ, въ наилучшихъ съ нимъ отношеніяхъ. Бралъ онъ за свои хлопоты дорого, деньгами, имѣніями и даже крѣпостными людьми. Такимъ образомъ онъ нажилъ большое состояніе, купилъ домъ въ Петербургѣ и давалъ деньги въ ростъ за большіе, разумѣется, проценты. Дѣтей у него не было; старушка жена, урожденная какая-то графиня, была совершенною рабой Василья Савельевича. Онъ даже запрещалъ ей кашлять, и больная грудью старушка поминутно сдерживалась, когда мужъ или, вѣрнѣе, властелинъ ея былъ дома. Василій Савельевичъ былъ скупъ, но домъ его отдѣланъ былъ великолѣпно. Одѣтъ онъ тоже былъ всегда по модѣ, держалъ карету съ парою прекрасныхъ рысаковъ. Эта обстановка была нужна ему чтобы брать больше денегъ со своихъ кліентовъ. Говорили что онъ держалъ даже танцовщицу, и содержаніе ея тоже помѣщено было въ условіе, въ видѣ уплаты за ходатайство. Имѣя обширное знакомство, Аристарховъ мастерски умѣлъ подъѣхать къ кому вамъ угодно. Дать вовремя и въ мѣру, кому именно дать, въ этомъ состояло въ то блаженное время все искусство адвоката. Василій Савельевичъ выигралъ такимъ образомъ большое дѣло покойнаго брата Павла Ивановича Тарханова по откупу. Дѣйствуя въ Петербургѣ, онъ нерѣдко ѣздилъ и по губерніямъ, чтобы навести справку, поговорить со вліятельнымъ въ губерніи лицомъ; ѣздилъ, разумѣется, въ тѣхъ случаяхъ, когда дѣло не улаживалось перепиской и стоило свѣчъ. По такому-то дѣлу и теперь онъ прибылъ изъ Петербурга въ губернскій городъ.
Василій Савельевичъ любилъ трагедіи, былъ безъ ума отъ Каратыгина (трагика) и самъ съ успѣхомъ декламировалъ мѣста изъ Россіады, Эдипа, изъ Самозванца Сумарокова. Выбиралъ онъ большею частію мѣста самыя свирѣпыя, гдѣ были страданія Тантала, заклинанія съ словами: "адъ, фуріи, скрежетъ зубовъ" и т. п. Былъ падокъ онъ также до молодыхъ дѣвушекъ, и говоря о нихъ, выражался до невѣроятія фигурно: "пахучій лишь распустившійся цвѣтокъ, бабочка едва вылѣзшая изъ куколки"; иначе онъ не называлъ ихъ. Чувствительность онъ сначала напускалъ на себя, но потомъ, какъ актеръ, входилъ въ роль и искреннѣйшимъ образомъ вздыхалъ и плакалъ. Жаль что, разнѣжившись, онъ уже не зналъ границъ; будь у него нѣкоторая доля самообладанія, онъ могъ бы быть прекраснѣйшимъ актеромъ.
Терпѣть не могъ онъ вольнодумцевъ. "Первое религія, религія первое," кричалъ онъ вездѣ, но "что мы хощете дати?" произносилъ чуть-чуть не черезъ день, продавая за сребренники нерѣдко самого довѣрившагося ему кліента. Секретари, его друзья, товарищи по семинаріи, летѣли съ мѣстъ, когда честность этихъ секретарей мѣшала ему выиграть милліонное дѣло. Словомъ, все что ни попадалось на пути, все попиралось, словно разбѣжавшимся локомотивомъ, ненасытною алчностью знаменитаго адвоката. За то надобно было видѣть какъ вскакивали всѣ со стульевъ когда входилъ своею беззвучною поступью этотъ Юпитеръ въ какое-нибудь изъ присутственныхъ мѣстъ.
Въ средѣ мелкихъ чиновниковъ палатъ, правленій, даже сената, о Васильѣ Савельевичѣ разказывался цѣлый рядъ былинъ точно о Васильѣ Буслаевѣ или Добрынѣ. Разказывали, напримѣръ, какъ Василій Савельичъ, сидя за ужиномъ въ одномъ изъ модныхъ ресторановъ, хвастнулъ неосторожно, подъ вліяніемъ шампанскаго, что достанетъ въ этотъ же вечеръ копію лежащей въ кабинетѣ у министра какой-то очень важной бумаги; состоялось пари ни нѣсколько сотъ рублей; Василій Савельичъ написалъ три записки и послалъ куда-то съ ними одного изъ офиціантовъ гостиницы; черезъ два часа возвратившійся офиціантъ подалъ ему на серебряномъ подносѣ запечатанный пакетъ. Это была копія. Самою популярною и любимою изъ этихъ былинъ, ходившихъ между писцами, была былина о томъ какъ Василій Савельичъ цѣлыхъ десять лѣтъ состоялъ секретно адвокатомъ въ одно и то же время у обѣихъ тяжущихся сторонъ. Здѣсь разказъ облекался мѣстами въ драматическую форму; читались выученныя слово въ слово прошенія и возраженія за нихъ, писанныя однимъ и тѣмъ же Васильемъ Савельевичемъ; разыгрывалась сцена въ кабинетѣ министра, обругавшаго Аристархова прямо въ глаза подлецомъ. Этотъ разказъ производилъ всякій разъ необыкновенное впечатлѣніе. Слушатели и самъ разкащикъ приходили въ какое-то восторженное состояніе, смѣялись до упаду, иные чуть не плакали отъ умиленія. "Башка," заключали они, выпивая при этомъ тройное количество водки, если бесѣда шла въ трактирѣ; дома ихъ одерживали отъ восторга жены. Отъ отца къ сыну, съ разными варіантами, передавалась могучая былина и долго жила, если не живетъ еще и въ нынѣшнемъ поколѣніи коллежскихъ секретарей и регистраторовъ. Въ высшихъ слояхъ служебной іерархіи существовалъ тоже цѣлый рядъ былинъ о Васильѣ Савельевичѣ, но уже болѣе облагороженныхъ; здѣсь воспѣвались тѣ изъ продѣлокъ Аристархова кои были потоньше, поопрятнѣе, по крайней мѣрѣ снаружи. Вмѣсто безхитростнаго слова: "и тутъ надулъ", употреблялось выраженіе: "Василій Савельичъ и тутъ нашелся; какъ хотите, умъ." Собирателямъ народной поэзіи я совѣтую; впрочемъ, держаться варіантовъ разказываемыхъ коллежскими регистраторами; они первичнѣе, и потому языкъ ихъ чище, выразительнѣе; въ нихъ ярче, искреннѣе выступаетъ образъ Аристархова нежели въ испещренныхъ французскими фразами разказахъ высшихъ чиновниковъ. Первые несомнѣнно и древнѣе вторыхъ; первые относятся къ началу богатырства Василья Савельевича, къ тѣмъ днямъ когда богатырь, полный юной отваги, не стѣснялся свѣтскими приличіями и не считалъ позоромъ для себя если его и поколотятъ.
Кромѣ эстетическаго наслажденія, былины о Васильѣ Савельевичѣ служили вмѣстѣ съ тѣмъ и поученіемъ, особенно для молодежи. "Я, братъ, пріѣхалъ въ Петербургъ, за мнѣ была одна рубашка, да нанковый тулупъ, а внизу, замѣть, ничего не было," говорилъ Василій Савельевичъ писцу своему, дѣлая выговоръ за то что дорого просилъ писецъ за переписку. "А теперь у меня, вотъ видишь, домъ, карета, и за счастіе считаютъ многіе, если я протяну имъ, мимоходомъ, руку. Да;" оканчивалъ онъ внушительно, запахивая атласный, голубой халатъ свой. Писецъ охотно сбавлялъ нѣсколько рублей за переписку, надъ которою корпѣлъ безъ сна четыре ночи, и нѣсколько рублей были получены Васильемъ Савельевичемъ съ голодной семьи писца за полезное нравоученіе.
Аристарховъ въ молодости втерся, посредствомъ гитары, въ домъ проживавшаго тогда въ Петербургѣ Алексѣя Андреевича Лучанинова. Замѣтивъ нерасчетливость и довѣрчивость молодаго богача, Аристарховъ скоро сдѣлался его домашнимъ секретаремъ и стянулъ, опрятнымъ образомъ, не одинъ десятокъ тысячъ изъ Лучаниновской конторы. Онъ былъ однимъ изъ свидѣтелей на послѣдней свадьбѣ Алексѣя Андреевича; бракъ съ крѣпостною дѣвушкой, по очень понятному чувству стыдливости тогдашняго дворянина, былъ совершенъ въ селѣ, неподалеку отъ Петербурга, однимъ изъ полковыхъ священниковъ. Лучаниновъ рекомендовалъ Василья Савельича многимъ какъ адвоката и помогалъ ему иногда, такъ какъ первые дни знакомства ихъ относились къ періоду появленія Аристархова въ Петербургъ въ нанковомъ тулупѣ. Но не довольно ли о немъ. Онъ еще предстанетъ читателю и самъ дорисуетъ себя.
-- Афиша-съ, пропищалъ вбѣжавшій съ какимъ-то листкомъ бумаги въ кабинетъ казачокъ.
Павелъ Ивановичъ только что кончилъ туалетъ свой и, сидя въ креслѣ у стола, ждалъ Барскаго. Онъ взялъ у казачка афишу и сталъ читать.
-- Да что же это такое? Кто же это смѣлъ, началъ онъ.