-- Барскаго, Захара, Барскаго! кричали въ задѣ.
-- Что съ вами? опросилъ Палашовъ.
-- Извините меня сегодня... Развѣ послѣ расхожусь.... Я не могу играть.-- Нездоровится, отвѣчалъ Барскій.
-- Да вы играли-то великолѣпно, продолжалъ Палашовъ, но....
-- Надо бы лучше, окончилъ, принужденно улыбнувшись, Барскій.
Палашовъ закурилъ папироску и развалился на диванѣ. Въ залѣ раздался женскій, довольно фальшивый, голосъ. Въ уборной молча сидѣли другъ противъ друга Палашовъ и Барскій. "Что онъ сидитъ?" думалъ про себя музыкантъ. "Дурно сыгралъ я, такъ вотъ надо ему знать: почему? Надо залѣзть въ чужую душу. Вѣдь нѣтъ безчеловѣчнѣе этихъ меломановъ," продолжалъ думать музыкантъ. И вѣрно думалъ. Палашова, дѣйствительно, занимало узнать чѣмъ встревоженъ Барскій, какъ занимаетъ естествоиспытателя отчего шевелятся нѣкоторое время части разрубленнаго на куски ужа. Палашовъ, какъ всѣ умные ничего не дѣлающіе люди, любилъ наблюдать, и чисто изъ этой страсти такъ занимало его душевное состояніе Барскаго.
-- Вамъ теперь, сказалъ приставъ-віолончелистъ, вбѣжавъ въ уборную.
Барскій взялъ скрипку, какъ беретъ измученный плотникъ топоръ услыхавъ голосъ нарядчика, и вышелъ за эстраду.
"Соловей мой, соловей, голосистый соловей", точно заведенная отличная машина, пѣла скрипка. Вотъ звонко зазвенѣла трель и, какъ просыпанный жемчугъ, продробила разлетѣвшаяся вереница нотъ cadenza. Скрипачъ доигралъ, и двумя широкими аккордами кончилъ піесу.
-- Браво, закричали въ залѣ.-- Бисъ, бисъ.