На другой день Барскій переѣхалъ изъ своего неуютнаго номера въ кабинетъ Лучанинова; обѣдалъ онъ въ гостиницѣ. Въ магазинѣ, гдѣ торговалъ онъ инструменты, было получено письмо на его имя. По почерку адреса Барскій узналъ что это пишетъ ученикъ его, гобоистъ, которому онъ отправилъ, на случай, адресъ магазина. "Милостивый государь Захаръ Петровичъ, писалъ мальчикъ. На другой день послѣ вашего отъѣзда въ Москву я получилъ черезъ прикащика для передачи вамъ письмо изъ Петербурга. Отправляю его по вашему приказанію. У насъ все обстоитъ благополучно; симфонію продолжаемъ разучивать; первая флейта въ адажіо, по прежнему, беретъ фисъ вмѣсто эфъ; литавры, тоже по-старому, начинаютъ тактомъ раньше чѣмъ слѣдуетъ. Квартетъ я пишу, но что-то не ладится; гдѣ-нибудь есть ошибки, а самъ не найду. Васъ ожидаю. Впрочемъ остаюсь вашимъ покорнымъ слугою извѣстный вамъ и уважающій Иванъ Садовниковъ."
Въ письмѣ гобоиста лежало письмо отъ Елизаветы Николаевны.
"Начинаю", писала она, "извиненіемъ что такъ долго не отвѣчала на письма ваши; причиною была болѣзнь отца, у него былъ параличъ. Теперь онъ поправляется, но плохо; едва еще владѣетъ языкомъ. Доктора увѣряютъ что опасность миновалась, но какъ-то плохо вѣрится. Ваша дружба всегда была дорога намъ, а теперь вдвое дороже. (Здѣсь было нѣсколько строкъ тщательно зачеркнуто. Барскій, какъ ни старался разобрать ихъ, но не разобралъ.) Уроки всѣ почти я бросила; нужно быть поминутно при больномъ. Какъ вы живете? Плохо вамъ живется, я это предчувствую, вижу почти, но не унывайте; у меня есть какая-то вѣра что вы погибнуть не можете. Не проходятъ безслѣдно такіе таланты какъ вашъ. Прощайте. Остаюсь готовая къ услугамъ вашимъ"....
Разъ шесть перечитывалъ послѣднее письмо Барскій; взвѣшивая каждое слово, онъ пытался угадывать что думала она, когда его писала. Долго разсматривалъ онъ какъ она разчеркнулась, подписывая свою фамилію. И какъ ни печально было содержаніе письма, Барскій ожилъ. Съ какою-то гордостью думалъ онъ что и онъ не одинокъ на свѣтѣ. Важно для человѣка знать что онъ живетъ и дѣйствуетъ не для одного себя; съ этимъ сознаніемъ бодрѣе идетъ онъ по жизненной дорогѣ, терпѣливѣе сноситъ жизненные толчки, смѣлѣе глядитъ впередъ. Какъ путникъ, думаетъ онъ: "не все же темнота да безлюдье; вонъ тамъ мелькаетъ и для меня огонекъ дружескаго очага, гдѣ вспоминаютъ обо мнѣ, куда ждутъ меня".
Отобравъ нужные для оркестра ноты, Барскій далъ задатокъ за нихъ и велѣлъ упаковывать выбранные инструменты. Прямо изъ магазина онъ отправился въ залу благороднаго собранія, гдѣ давалъ концертъ пріѣхавшій изъ-за границы довольно извѣстный скрипачъ. Войдя въ залу, онъ увидалъ Корнева и сѣлъ съ нимъ рядомъ.
-- Владиміръ Алексѣевичъ, я думаю, уже далеко, началъ Барскій.
-- Я, признаюсь, боюсь за него, отвѣчалъ Корневъ, усаживаясь на свое мѣсто.-- Онъ страстно любитъ отца; сохрани Богъ, умретъ старикъ, Лучаниновъ непремѣнно самъ заболѣетъ.
Но время познакомить читателя съ Корневымъ. Онъ идетъ рука объ руку съ Владиміромъ Лучаниновымъ не даромъ. Въ жизни каждаго не безслѣдны даже кратковременныя встрѣча съ тѣмъ или другимъ лицомъ: и васъ надѣлитъ оно непремѣнно чѣмъ-нибудь, и вы повліяти за него такъ, или иначе.
Корневъ.... Я не хотѣлъ было говорить о его отцѣ, дѣтствѣ, но желая не только изобразить, даже узнать поближе человѣка, врядъ ли можно обойтись безъ справокъ о его дѣтскихъ годахъ, первыхъ впечатлѣніяхъ и т. п. Безъ упоминанія о причинахъ появленія въ человѣкѣ той или другой черты, сужденіе о немъ будетъ похоже за голословный аттестатъ, какимъ снабжаютъ начальствующіе своихъ безотвѣтныхъ подчиненныхъ. Но это вѣдь вымыселъ, скажутъ мнѣ, можетъ-быть; за вымышленное лицо, отвѣтимъ мы, нельзя лгать какъ за мертваго; читателя не обманешь; онъ сразу почуетъ ложь и упрекнетъ художника въ невѣрности и фальши не живаго образа.
Старинный родъ дворянъ Корневыхъ обѣднѣлъ отъ раздѣла когда-то огромнаго имѣнія между многочисленными родичами. Отецъ Григорья Сергѣевича, обладатель двухсотъ заложенныхъ душъ, выйдя изъ службы (онъ служилъ во флотѣ). Жилъ постоянно въ деревнѣ. Единственный сынъ его, Григорій Сергѣевичъ, остался послѣ матери лѣтъ двѣнадцати. Первоначальное воспитаніе его ввѣрено было надзору бабушки, матери отца, жившей вмѣстѣ съ овдовѣвшимъ сыномъ. Въ домѣ хранились свято старушкою старинные русскіе обычаи; строго соблюдались посты; на средокрестной недѣлѣ пеклись кресты, весною жаворонки; въ послѣдній день масленицы дворня приходила прощаться съ господами; на святкахъ горничныя рядились, лили воскъ, пѣли подблюдныя пѣсни; бабушка передавала внуку цѣлыя сказанія о семейныхъ иконахъ, въ серебряныхъ и шитыхъ жемчугомъ ризахъ, хранившихся въ образной. Нанятый семинаристъ посвящалъ мальчика въ таинства науки. Таково было первоначальное воспитаніе Григорья Сергѣевича. Затѣмъ мальчикъ былъ отданъ въ дворянскій институтъ, откуда и поступилъ въ студенты въ Москвѣ. Въ институтѣ мальчикъ написалъ драму въ стихахъ. Инспекторъ института показалъ ее одному изъ профессоровъ словеснаго факультета. Тотъ прочелъ и сожалѣлъ что Корневъ поступаетъ не на словесный факультетъ, а на математическій Отецъ, любившій безъ памяти единственнаго сына, во время его студенчества живалъ по зимамъ въ Москвѣ. Онъ до того полюбилъ молодежь что просиживалъ, слушая ея болтовню, иногда до поздней ночи гдѣ-нибудь на чердакѣ, въ бѣдной и дымной студенческой комнаткѣ. Старикъ былъ товарищемъ, по службѣ во флотѣ, инспектору студентовъ; почему инспекторъ, дѣлая выговоръ Григорью Сергѣевичу за какую-нибудь шалость, часто прибавлялъ: "ты, братъ, у меня смотри; отецъ твой мнѣ однокашникъ; другому я спущу, а тебѣ спуску не будетъ. Помни."