Корневъ и въ университетѣ развивался самобытно. Этому, вѣроятно, онъ и обязанъ былъ многостороннимъ своимъ образованіемъ. Онъ не могъ оставлять безъ разрѣшенія подымавшіеся въ умѣ его "не спеціальные" вопросы, не могъ оставаться постоянно на избранной тропинкѣ; увидя въ сторонѣ что-нибудь любопытное, онъ не задумываясь сворачивалъ съ дороги, разсматривалъ и потомъ возвращался на свою дорогу. Въ этомъ смыслѣ про него очень мѣтко выразился одинъ изъ математиковъ-профессоровъ, услышавъ что Корневъ сидитъ надъ лѣтописью Нестора: "вишь, вѣдь, куда его метнуло; правда, ему семь верстъ не крюкъ". Товарищи говорили что онъ "увлекается"; но обвиняя его въ увлеченіи, однако всѣ любили слушать его умныя, иногда широкія наблюденія вынесенныя съ проселковъ. Эти обвиненія похожи были на то, еслибы кто вздумалъ обвинять человѣка, обладающаго здоровымъ аппетитомъ, зачѣмъ онъ, не довольствуясь скуднымъ обѣдомъ предлагаемымъ хозяйкою номеровъ, ѣстъ еще двѣ-три добрыя порціи въ трактирѣ. Заниматься регулярно Корневъ не могъ однимъ и тѣмъ же; то метнетъ его за философію, и онъ сидитъ мѣсяцы надъ Гегелемъ, то примется читать Шекспира, то сидитъ недѣлю въ обсерваторіи и глядитъ на звѣзды, то переводитъ Кальдерона, пропустивъ два-три экзамена. Поэтому, кончивъ курсъ дѣйствительнымъ студентомъ, онъ потерялъ право на полученіе каѳедры. "Не увлекающіеся" товарищи его были давно магистрами, читали лекціи, а онъ очутился безъ мѣста и почти безъ средствъ. "Буду держать на кандидата", подумалъ было онъ, но оказалось что для этого нужно было сдавать экзаменъ изъ ботаники, зоологіи, минералогіи и другихъ предметовъ, которые онъ успѣлъ перезабыть. Пришлось отложить мечту о каѳедрѣ, гдѣ съ его живымъ умомъ, многостороннимъ образованіемъ и рѣдкимъ даромъ слова, онъ былъ бы, конечно, не лишнимъ.
Корневъ былъ живымъ опроверженіемъ существующаго мнѣнія будто математика сушитъ, черезчуръ отрезвляетъ человѣка. Я не раздѣляю этого мнѣнія большинства; я видалъ математиковъ-поэтовъ, несмотря на то что они не писали ничего риѳмованнаго и скандованнаго, видалъ и риѳмачей, пишущихъ въ день по нѣскольку стихотвореній, безъ малѣйшей искры поэзіи въ душѣ. Корневъ первый познакомилъ Владиміра Лучанинова съ Шекспиромъ и первый втянулъ его читать Шеллинга. Нервный, раздражительный по природѣ, Владиміръ Лучаниновъ часто впадалъ въ уныніе, въ апатію отъ неудачъ; но стоило явиться Корневу, поговорить съ нимъ, Лучаниновъ оживалъ и, ободренный, снова принимался за работу. Будучи немного старше Лучанинова, Корневъ снисходительно смотрѣлъ на его литературные опыты, щадилъ наслѣдованную Лучаниновымъ отъ отца нервную, болѣзненную щекотливость. Только съ нимъ Лучаниновъ и былъ совершенно откровененъ. Корневъ могъ подбить Лучанинова на какую угодно затѣю. "Не уговаривай", отбивался отъ него шутя Лучаниновъ, "ты меня уговоришь". Однажды онъ едва не уговорилъ Владиміра Алексѣевича играть роль молодой женщины на любительскомъ спектаклѣ, на томъ основаніи что Гаррикъ игрывалъ женскія роли. Корнева звали чудакомъ товарищи, но любили и слушали по цѣлымъ вечерамъ его увлекательныя импровизаціи о Шекспирѣ, Гете, Шеллингѣ, Кальдеронѣ. Онъ былъ полезенъ не одному Лучанинову; писалъ ли диссертацію товарищъ, Корневъ ѣздилъ къ нему, хлопоталъ какъ бы точнѣе выразить главную мысль, указывалъ ошибки, помогалъ вычислять; являлся ли недобросовѣстный разборъ труда, даже незнакомаго человѣка, Корневъ возмущался, обличалъ во всеуслышаніе недобросовѣстность критика, еслибы критикъ даже былъ человѣкъ ему близкій. Нерѣдко даже не совсѣмъ честно пользовались его готовностью дѣлиться всѣмъ чѣмъ можетъ съ каждымъ. Не одна свѣтлая мысль, высказанная Корневымъ въ тѣсномъ кружкѣ, выносилась на свѣтъ Божій какимъ-нибудь усыновившимъ ее пріятелемъ; и выносилась часто искаженною.
Корневъ былъ разсѣянъ; вѣрнѣе можно было назвать его разсѣянность сосредоточенностью вниманія вѣчно на одномъ какомъ-нибудь предметѣ. Любопытно что на основаніи этой разсѣянности и, главное, "увлеченія", доброжелатели распустили мнѣніе что Корневъ не способенъ ни къ какому научному труду. Только напечатанное Григорьемъ Сергѣевичемъ математическое сочиненіе нѣсколько поколебало это убѣжденіе доброжелателей; поколебало, впрочемъ, больше потому что о сочиненіи Корнева, какъ о замѣчательномъ, отозвались компетентные судьи. Искреннѣе относилась къ нему молодежь; въ ея теплой средѣ Корневъ оживалъ самъ, и надо было видѣть съ какимъ вниманіемъ слушала она, иногда ночи напролетъ, его живыя рѣчи.
Говорить обратилось въ страсть у Корнева. Его тянуло изъ дому куда-нибудь потолковать, подѣлиться вычитаннымъ уясненнымъ себѣ. Отчасти эту страсть развивали обстоятельства, въ которыхъ находилось наше общество описываемаго времени. Печатное слово состояло подъ строжайшимъ надзоромъ цензуры; цензуровались ноты безъ текста, транспаранты употребляемые писцами для прямизны строчекъ, (это фактъ; видѣлъ транспарантъ съ надписью: "печатать дозволяется, цензоръ такой-то"). Появившіяся теоріи Фурье и другихъ носились подъ полою, читались съ затворенными на ключъ дверьми, вполголоса. Въ печати даже упоминаніе о нихъ въ началѣ пятидесятыхъ годовъ считалось преступленіемъ; о дѣйствіяхъ не только администраціи, но даже будочника, нельзя было заикнуться печатно. Между тѣмъ живые, новые вопросы долетали до молодежи, занимали ее; интересъ ихъ удвоивался самымъ запрещеніемъ. Напомнимъ читателямъ что объ освобожденіи крестьянъ говорилось не иначе какъ справившись нѣтъ ли кого за дверьми, и на ухо. Что оставалось дѣлать сколько-нибудь живому человѣку? Куда дѣть мысль родившуюся въ головѣ? Какъ подѣлиться прочитаннымъ. передуманнымъ съ другими? Только на словахъ, въ разговорѣ; Корневъ договаривался до тоски. "Чортъ знаетъ, ѣздишь и разсуждаешь цѣлые дни, точно подрядился," тосковалъ онъ, послѣ двухнедѣльныхъ разъѣздовъ по гостинымъ и студенческимъ квартирамъ. Живому слову рады были и въ обществѣ, дремавшемъ отъ недостатка существеннаго общаго дѣла. Корнева ждали на иные вечера точно музыку. "Что это Корнева нѣтъ?" говорилъ хозяинъ, посматривая на часы. Корневъ являлся, подымалъ споръ, и сонное общество оживало. Но это было въ лучшей части общества; большинство не особенно страдало отъ недостатка дѣла и умственной пищи; своимъ образомъ жизни оно какъ бы старалось доказать, что и "о хлѣбѣ единомъ живъ будетъ человѣкъ". Что же касается до удовлетворенія, все-таки возникавшихъ изрѣдка, духовныхъ потребностей, большинство жило, такъ-сказать, на всемъ готовомъ: образъ мыслей приготовлялся кѣмъ слѣдуетъ и предлагался, какъ фасонъ мундира, каждому желающему прослыть благонамѣреннымъ, либераломъ и т. п. Дѣла ни у кого не было никакого. Самымъ животрепещущимъ вопросомъ у большинства, въ Москвѣ напримѣръ, была, я помню, стерляжья уха съ растегаями, время отъ времени варимая въ англійскомъ клубѣ. По губерніямъ дворяне, выбравъ предводителя и другихъ дѣятелей, задавали обычный обѣдъ и, разъѣхавшись, опочивали отъ трудовъ до слѣдующихъ выборовъ. Купечество, выбравъ градскаго голову, распивало чаи, ходило въ баню, торговало; вся общественная дѣятельность его ограничивалась отправленіемъ извѣстнаго числа кульковъ частному приставу на именины. Политика и подавно была "не нашего ума дѣло". "А вотъ замѣтьте: грибной годъ -- будетъ война; мало грибовъ -- не будетъ; вздоръ вѣдь, кажется, а справедливо," соображали губернскіе, а иногда и столичные дипломаты.
И вотъ все что поживѣе уходило отъ этой идиллической среды, собиралось въ кучки и говорило, говорило. Справедливость требуетъ сказать что иныя изъ этихъ бесѣдъ не остались безплодными, онѣ вырабатывали самосознаніе, будили мысль, отуманенную вистомъ и ералашемъ, подготовляли многое изъ того что нынѣ осуществилось.
-- Отчего вы не дадите здѣсь концерта? спросилъ Барскаго Корневъ.
-- Куда намъ, отвѣчалъ музыкантъ.
-- А какъ бы мнѣ хотѣлось васъ послушать.
-- Да, вотъ, какъ-нибудь. Времени у меня мало въ Москвѣ, отвѣчалъ Барскій.
Между тѣмъ вошелъ скрипачъ, худенькій, длинноволосый человѣкъ, съ козлиною бородкой и усиками въ родѣ мышиныхъ хвостиковъ. Публика приняла его громкими рукоплесканіями. Слушая его игру, испещренную флажолетами, pizziагсо и другими фокусами, Барскій похожъ былъ на силача сидящаго въ числѣ любующихся вовсе не диковинною силой акробата, играющаго пудовиками. "А вѣдь я больше подыму", думаетъ онъ про себя, поглядывая изподлобья на одѣтаго въ трико шарлатана.