-- Я у васъ буду, отвѣчалъ Барскій.
Они разстались. Корневъ поѣхалъ къ одному студенту-медику продолжать вчерашній споръ. Медикъ взбѣсилъ его, увѣряя что поэзія есть сущій вздоръ, а поэты безполезнѣйшіе, даже вредные, люди въ благоустроенномъ обществѣ. Барскій возвратился домой и усѣлся въ кабинетѣ Лучанинова писать письмо къ Елизаветѣ Николаевнѣ.
"Васъ удивитъ", писалъ онъ, "что я отвѣчаю вамъ изъ Москвы. Я пріѣхалъ сюда закупить кое-что для нашего доморощеннаго оркестра. Жаль бѣднаго Николая Петровича, но Богъ милостивъ; не унывайте. Простите нескромный вопросъ: не имѣете ли вы надобности, во время болѣзни, когда расходы увеличиваются, въ деньгахъ? У меня лежатъ въ совѣтѣ шестьсотъ рублей, оставшіеся отъ уроковъ и квартетовъ; я съ ними рѣшительно не знаю что дѣлать, живя на всемъ готовомъ. Вы видите что есть и доброе въ моемъ некрасивомъ съ виду положеніи. Не откажитесь взятъ ихъ на случай; Богъ дастъ разчитаемся. Посылаю билетъ съ бланковою надписью. Пріобрѣтеніемъ этихъ денегъ, вамъ не безызвѣстно, я тоже обязанъ содѣйствію почтеннаго вашего отца. Да мало ли чѣмъ, всѣмъ почти, я обязанъ участію Николая Петровича. Что вамъ сказать о себѣ? Здѣсь я познакомился чрезъ Лучанинова (о немъ я писалъ вамъ) съ нѣкоторыми изъ его товарищей. Молодежь слышала обо мнѣ отъ Лучанинова, вѣроятно не поскупившагося на похвалы; всѣ они ждутъ отъ меня великихъ чудесъ, уговариваютъ писать оперу, работать. Писать, какъ вы знаете, я положительно неспособенъ, а продолжать изощрять себя, не имѣя слушателей, врядъ ли можетъ музыкантъ. Слушатели нужны ему какъ рыбѣ вода. Цѣлую вашу ручку и желаю чтобы письмо мое застало Николая Петровича значительно поправившимся. Съ глубочайшимъ уваженіемъ и преданностію имѣю честь быть" и т. д.
Перечитавъ письмо Барскій прибавилъ:
"А смычокъ, однако, лучше меня слушается чѣмъ перо. Не правда ли? Отвѣчайте въ деревню; я не знаю долго ли пробуду здѣсь; но если что нужно сообщить въ скорости, вотъ вамъ мой здѣшній адресъ: въ домъ Лучанинова, гдѣ я и обитаю."
Уложивъ въ конвертъ билетъ и письмо, Барскій вынулъ посмотрѣть изъ запыленнаго, незапертаго ящика скрипку Лучанинова. Настроивъ ее и расхаживая по пустымъ, темнымъ комнатамъ, онъ принялся фантазировать. Подслушавъ его импровизацію, не трудно было замѣтить что разговоръ съ Корневымъ не остался безслѣднымъ. Среди арпеджій и аккордовъ поминутно появлялась, словно родная крестьянка въ толпѣ разодѣтыхъ по парижской модѣ дѣвицъ, русская мелодія. То безпечно заливалась она, будто чудомъ какимъ перенесенная съ паркета въ благовонную тишину березовой рощи; то переходила въ задумчивое пѣніе про себя, въ пѣніе подъ думу о миломъ другѣ, уѣхавшемъ въ чужую, дальнюю сторонку.
Поваръ, чистившій въ передней шубу, опустилъ щетку и, улыбаясь, вслушивался въ загадочный холодному разсудку, но ясный сердцу, смыслъ родимой думы.
XIV.
Село давно уже спало; огни потухли въ крестьянскихъ избахъ, когда почтовая тройка Владиміра Лучанинова, съ подвязаннымъ языкомъ колокольчика, чтобы не потревожить больнаго, влетѣла въ ворота помѣщичьяго двора. Передняя была освѣщена; старикъ камердинеръ выбѣжалъ на крыльцо.
-- Что отецъ? спросилъ Лучаниновъ, выходя изъ саней.