Лучаниновъ мгновенно поблѣднѣлъ; сердце болѣзненно ожалось; стыдясь, вѣроятно, выказать свою слабость и желая скрыть смущеніе, нагнувшись къ камину, онъ принялся за куривать папиросу.
-- Такъ нѣтъ никакой надежды? робко спросилъ онъ, грѣя надъ огнемъ руку и взглянувъ на врача.
Докторъ пожалъ плечами.
-- Бываютъ случаи, отвѣчалъ онъ, наливая въ стаканъ ложку коньяку изъ стоявшей на шахматномъ столикѣ бутылки,-- но мы зовемъ ихъ чудесами. По моему убѣжденію, нѣтъ ни малѣйшей надежды. Нарывъ у сердца; потомъ гангреническая опухоль пальца на ногѣ....
-- Боль, должно-быть, ужасная? спросилъ Лучаниновъ, съ какимъ-то нервнымъ оживленіемъ въ лицѣ.
-- Задержка дыханія, удушье и.... конечно не безъ боли, отвѣчалъ врачъ, прихлебнувъ грогу.
-- Пожалуйте, сказалъ, отворивъ осторожно дверь, камердинеръ.
Владиміръ Алексѣевичъ на цыпочкахъ прошелъ рядъ полуосвѣщенныхъ комнатъ и отворилъ дверь спальни. Лампадка, горѣвшая предъ образами, тускло освѣщала фигуру полусидѣвшаго, обложеннаго подушками, больнаго; увидавъ сына, онъ протянулъ обѣ руки и съ замѣтнымъ усиліемъ произнесъ:
-- Слава Богу... наконецъ ты.... обними меня.... плохо мнѣ, Владиміръ.
Обнявъ осторожно больнаго, Владиміръ Алексѣевичъ сѣлъ въ стоявшія подлѣ кровати кресла и началъ утѣшать его, но старикъ, покачавъ головою, отвѣчалъ: