Она взяла аккордъ, другой, и раздались торжественно печальные звуки похороннаго марша; глухо били черезъ тактъ, покрытыя чернымъ крепомъ, литавры; волторны тихо, будто сдерживая слезы, пѣли грустный, однообразный мотивъ. По временамъ въ эту печальную гармонію врывались звонкіе, почетные звуки трубъ. То были похороны павшаго на полѣ битвы славнаго вождя, послѣднее земное торжество героя. Но вотъ, смѣнились почетные звуки какимъ-то отдаленнымъ хоромъ дѣтскихъ голосовъ; на темномъ фонѣ похороннаго марша они засіяли, какъ цвѣта радуги горятъ на темной грозовой тучѣ. Хоръ смолкъ. Литавры прогудѣли глухое tremolo. И женскій вопль, полный безвыходной, тоски, упрека, жалобы невѣдомымъ, нездѣшнимъ силамъ, прервалъ и маршъ, и это медленное шествіе. Это осиротѣлая подруга кинулась къ увѣнчанному лаврами и миртой гробу. То былъ не плачъ, не слезы,-- вопли, вопли къ тому кто оторвалъ отъ сердца все что было дорого, все, все чѣмъ только жило, для кого билось честное, на вѣки преданное сердце.
Дѣвушка робко взглянула на музыканта. Старая дека Гварнери вся была смочена катившимися градомъ съ блѣднаго его лица слезами. По всему организму піанистки пробѣжала та благодатная дрожь, которая знакома лить тому кому доступна сила вдохновенно-сказаннаго слова.
Пройдя всю гамму бѣшенаго горя, скрипка притихла -- будто обомлѣвъ; черезъ минуту, очнувшись и какъ бы прозрѣвъ судьбы, уразумѣвъ ихъ смыслъ, она запѣла тихую молитву, и снова тронулось торжественное шествіе.
Низенькаго роста старикъ, въ поношенномъ сѣромъ пальто, съ длинными сѣдыми волосами, на цыпочкахъ пробравшись изъ сосѣдней комнаты, присѣлъ на стулъ и изумленно уставился на скрипача, спокойно допѣвавшаго замирающіе звуки молитвы.
Смолкъ похоронный маршъ; молитва смолкла; а дѣвушка продолжала сидѣть, опустивъ руки за роялью. Скрипачъ принялся вытирать батистовымъ платкомъ свою скрипку. Ему не то совѣстно, не то страшно было взглянуть на дѣвушку.
-- Что такое? прервалъ молчаніе видимо ошеломленный старикъ.-- Чья это скрипка? Ты.... послушай.... ты играешь хорошо, но ты вѣдь такъ не игрывалъ какъ нынче.... Покажи-ка мнѣ ее.... Ай-ай-ай. Гляди, гляди-ка, дека-то, а эфы, эфы.... Чья же, говори? Головка-то, головка! вскрикивалъ пылкій какъ юноша старикъ, вытянувъ руку и повертывая скрипку.
-- Моя, отвѣтилъ улыбаясь музыкантъ.
-- Твоя? Слушай, говори. Ты не шути надъ старикомъ. Я, братъ, видалъ, видалъ не съ ваше. Я съ Бемомъ игрывалъ; альта игралъ шесть лѣтъ.
Старикъ не лгалъ. Онъ былъ сынъ музыканта и игралъ на альтѣ и віолончели какъ художникъ. Когда-то знали его во всѣхъ музыкальныхъ петербургскихъ кружкахъ. Музыка помогала ему въ то патріархальное время и на службѣ: просидѣвъ лѣтъ десять за перепиской скучныхъ бумагъ, онъ рѣшился-было поступить въ театральный оркестръ, но начальникъ, по счастію скрипачъ, боясь потерять хорошаго віолончелиста, далъ ему порядочное мѣсто и квартиру. Старикъ самъ училъ дочь музыкѣ, но вспыльчивый характеръ мѣшалъ ему въ преподаваніи. Онъ разъ чуть не лишился мѣста, разбивъ вдребезги скрипку объ голову ученика своего, сына столоначальника. Каждая фальшивая нота бѣсила его какъ личное оскорбленіе. Поэтому онъ радехонекъ былъ передать уроки своей дочери Барскому.
-- Какъ твоя? наступалъ старикъ на Барскаго.