-- Ты слышишь? поетъ кто-то вдали, спросилъ онъ Петрушу.
Мальчикъ прислушался. Ничего не было слышно кромѣ однообразнаго звона почтоваго колокольчика.
-- Нѣтъ, ничего не слышу, отвѣчалъ онъ, робко взглянувъ на Лучанинова.
-- Странно, произнесъ Лучаниновъ.
Онъ опять вслушался; около основнаго, не смолкающаго тона колокольца вился тоскливый напѣвъ, напоминающій пѣніе о Лазарѣ убогомъ слѣпцовъ расхаживающихъ по нашимъ ярмаркамъ. "Поетъ, опять поетъ кто-то вонъ тамъ, въ кустарникѣ." Дождь пересталъ; на востокѣ зажелтѣла узкая полоска зари, и на ней обозначились двѣ колокольни.
-- Слава тебѣ Господи! Вотъ и городъ, произнесъ ямщикъ, снявъ шапку и перекрестившись. Это былъ сѣдой-какъ лунь, но бодрый и свѣжій старикъ.
-- Сколько тебѣ лѣтъ, дѣдушка? спросилъ его Лучаниновъ.
-- Лѣтъ-то? Да вотъ считай: двадцать годовъ мнѣ было какъ Французъ приходилъ. Вотъ и считай.
-- Такъ ты помнишь Французовъ? спросилъ Петруша.
-- Еще не помнить! Мы въ Москвѣ были въ тѣ поры.... А онъ въ Москву еще только входилъ. Барское добро вывозить подводъ насъ тридцать выгнали; господа въ деревню уѣзжали.... И что только было въ Москвѣ,-- бѣда. Ѣдемъ мы къ заставѣ, а тутъ женщина -- шесть человѣкъ робятъ, малъ мала меньше; четверо бѣгутъ, а двоихъ на рукахъ волочетъ. "Возьмите, кричитъ, насъ съ собой, возьмите Христа ради." Мы было призадумались. Наѣхали нѣкаки, ни жандары, ни что.... "Проѣзжай; что зазѣвались." Вишь, антилерія идетъ. Дорогу, кричатъ, давай. Такъ и проѣхали мы. По улицамъ те ревъ, плачъ. Господи Твоя воля! Страшно вспомнить-то.