Умывшись, онъ перемѣнилъ бѣлье и платье, выпилъ стаканъ чаю и отправился къ ранней обѣднѣ. Въ низенькой темной церкви стояли у дверей встрѣтившіяся ему двѣ старухи. "Плещма своима осѣнитъ.... оружіемъ обыдетъ истина Его", читалъ старческій голосъ на клиросѣ; "тогда не убоюся страха нощнаго, стрѣлы летящія во дни.... и на руки возьмутъ тебя, да не когда преткнеши о камень ногу твою; на аспида и василиска наступити и попереши льва и змія."
Сколько разъ слыхалъ онъ въ церкви этотъ псаломъ, но никогда не казался онъ ему такъ полнымъ силы какъ теперь. "Почему это?" спрашивалъ мысленно самъ себя Лучаниновъ. Между тѣмъ сходился народъ; пришелъ купецъ въ истертой лисьей шубѣ и ямщикъ, которыхъ видѣлъ онъ на берегу; старикъ ямщикъ который везъ его. Началась обѣдня.
"О, еслибъ я могъ вотъ такъ молиться," думалъ Лучаниновъ, поглядывая на двухъ старухъ поперемѣнно кивавшихъ своими киверами, на стараго ямщика клавшаго земные поклоны и почти вслухъ повторявшаго за священникомъ молитвы. "Нынѣ силы небесныя съ нами невидимо служатъ, запѣлъ старческій голосъ; се бо входитъ Царь славы; се Жертва тайная совершена приносится." Да, тайна. Вѣковая тайна, думалъ молодой человѣкъ, падая ницъ вмѣстѣ съ молящимися. Тайна. "Вѣрою и любовію приступимъ", запѣлъ голосъ старика. Вѣрь и люби. Высокій, чистый образъ! Съ нами Ты здѣсь, Ты съ нами во вся дни до скончанія вѣка. Мы отвернулись отъ Тебя; а Ты, Ты съ нами, думалъ Лучаниновъ, не замѣчая слезъ бѣгущихъ по лицу ручьями. Я понимаю для чего Ты далъ на время мнѣ отца земнаго; я знаю для чего Ты насадилъ въ душѣ моей чувство любви къ нему. Все для того чтобы воспитать во мнѣ любовь къ Тебѣ, Отцу небесному. Не отврати же днесь лица.... яко скорблю.... молился почти вслухъ Лучаниновъ.
-- Что, батюшка, видно похоронилъ кого? спрашивала одна изъ старухъ Лучанинова, выходя вмѣстѣ съ нимъ, по окончаніи служенія, изъ церкви.
-- Похоронилъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Тяжело хоронить друзей, бабушка.
-- Когда не тяжело, отвѣчала старуха.
-- До сорока дней тяжко, отозвался идущій сзади купецъ. Я старуху свою схоронилъ, до сорочинъ не зналъ куда дѣваться отъ тоски. А послѣ сорочинъ отлегло, легче стало.
Будто это правда? думалъ Лучаниновъ, пробираясь берегомъ къ гостиницѣ. Будто время можетъ похитить у меня живую, вѣчную память объ отшедшемъ другѣ? Нѣтъ, не разстанусь я съ тобою, скорбь; я сохраню тебя какъ драгоцѣнную жемчужину, буду беречь; ты многое мнѣ уяснила; молиться я могу, благодаря тебѣ, молиться такъ, какъ молится простой народъ. Нѣтъ, не разстанусь я съ тобою, благодатная, святая скорбь моя.
Возвратясь въ номеръ, онъ осторожно, чтобы не разбудить спавшаго за перегородкой Петрушу, досталъ изъ чемодана псалтирь и улегся съ нимъ на диванѣ; забывшись, онъ по временамъ вслухъ произносилъ нѣсколько словъ псалма; по временамъ, поднявшись съ дивана, клалъ земные поклоны предъ висѣвшимъ въ углу комнаты стариннымъ, потемнѣвшимъ образомъ. Съ невѣроятною силой ударяло въ потрясенную душу мощное слово. Петруша нѣсколько разъ вслушивался, пробудившись, въ возгласы чтеца, но утомленіе брало свое: послушавъ съ минуту, снова засыпалъ усталый мальчикъ.
Лучаниновъ, положивъ на столъ книгу, тоже наконецъ заснулъ; но и во снѣ ему казалось что онъ читаетъ; въ отдѣльныхъ, спутанныхъ фразахъ, ему снившихся, отыскивался, казалось ему, глубокій смыслъ. То снилось ему что онъ вмѣстѣ съ отцомъ читаетъ что-то, то видѣлось что онъ лежитъ въ тѣсномъ каменномъ склепѣ, наполненномъ дымомъ ладона.