-- Въ больницѣ, отвѣчалъ Петруша, накладывая ему на голову примочку.
Насталъ свѣтлый промежутокъ. Мальчикъ, видя что больной притихъ, снялъ съ него горячечную рубашку. Лучаниновъ попросилъ пить, спросилъ который часъ и велѣлъ Петрушѣ идти спать. Было три часа утра. Мальчикъ ушелъ въ сосѣднюю комнату, гдѣ помѣстили его доктора. Больной тихо лежалъ, то забываясь, то пробуждаясь ненадолго. Воспаленный мозгъ точно водилъ его по картинной галлереѣ. Самыя пятна на стѣнахъ полуосвѣщенной комнаты осмысливалъ глазъ, передѣлывая въ картины. Вонъ, рѣка въ разливѣ; крыши потопленной деревни глядятъ изъ-подъ воды; лодка пристала къ берегу; молодая крестьянка сидитъ въ лодкѣ, задумчиво поглядывая вдаль, и парень перевощикъ что-то такое говоритъ крестьянкѣ. Да неужели это пятна? Это картина нарисованная сепіей. А это что въ углу? Статуя? Нимфа полулежитъ на летящемъ крылатомъ чудищѣ? думалъ больной, вглядываясь въ брошенную, второпяхъ, на стулъ рубашку. Вотъ видится, не то во снѣ, не то въ очію, низенькій чердакъ. На перекладинѣ сидитъ длинноносая, на тонкихъ и короткихъ ножкахъ, птица. "Всесторонность, всесторонность", твердитъ она, кивая длиннымъ носомъ. Больной сшугнулъ ее. Птица перелетѣла на другую жердь и знай долбитъ, мотая клювомъ: "всесторонность, всесторонность, всесторонность." Фу, какъ надоѣла, подумалъ больной. "Всесторонность, всесторонность," долбитъ птица. "Вотъ я те дамъ", послышалось откуда-то, и вдругъ огромная чья-то ладонь накрыла птицу. "Всестор...." раздалось было и подъ ладонью, но черезъ секунду, къ удивленію больнаго, надъ рукою выросъ грибъ на длинномъ, тонкомъ корнѣ.
Вотъ очутился онъ въ степи. И туча, темная, широкая, плыветъ отъ сѣвера; вотъ заслонила половину небосклона, раздвинулась, и образъ, могучій, страшный, солнечнымъ лучомъ чуть обозначенный, нездѣшній, величавый образъ.... Лишь край одежды и рука явились въ облакѣ; чрезъ мгновеніе свѣтъ исчезъ, и образъ затянуло тучею... А что же тамъ, подъ ней, чернѣетъ словно боръ дремучій, что выступаетъ тамъ вдали изъ-подъ нея?... Лѣсъ что ли? Нѣтъ, не лѣсъ; знамена въ чехлахъ, штыки, конскія головы, надъ ними человѣческія лица. Сила.... Сила валитъ какая-то. Откуда? И стройно выступилъ рядъ всадниковъ. Да это наши, наши Русскіе. Безъ музыки, безъ пѣсенъ, тихо шли войска; проѣхали въ походной формѣ шагомъ кирасиры, пѣхота долго, долго шла, блестя штыками, шла артиллерія, стуча лафетами, колесами, цѣпями.... Опять какой-то конный полкъ въ шинеляхъ. Куда вы? Всѣ молчатъ; фланговый на гнѣдомъ конѣ укоротилъ поводья, обдернулъ полу шинели, молча взглянулъ на Лучанинова и проѣхалъ, не отвѣтивъ ни слова. Въ рядахъ, по временамъ, являлись знакомыя лица; помѣщикъ руссофилъ ѣхалъ на ворономъ конѣ; вонъ Конотопскій, вонъ еще знакомое, молодое лицо товарища по университету. Всѣ молча, шагомъ ѣхали. На лицахъ всѣхъ было написано что они знаютъ куда идутъ, знаютъ кѣмъ посланы, зачѣмъ; самые кони, будто повинуясь высшей волѣ, шли смирно, спокойно, сдержанно. Куда жь идешь ты, сила? Отвѣта не было... А туча ширилась на небосклонѣ, идя надъ загадочною ратью и покрывая ее, словно пеленой, широкою, темною тѣнью. "Возьмите же, возьмите меня съ собою", умолялъ Лучаниновъ. "Иди", произнесъ чей-то голосъ. Онъ оглядѣлъ себя; на немъ была красная, русская рубаха, на груди висѣлъ въ серебряномъ окладѣ маленькій отцовскій образъ Богоматери. Перекрестившись, онъ пошелъ по пыльной дороіѣ; надъ самымъ ухомъ его дышали ноздри идущаго подлѣ него коня; сердце усиленно билось; онъ чуялъ силу небывалую въ пебѣ, и понималъ что идетъ на какое-то святое, великое дѣло. Направо показались горы; изъ-за вершинъ сначала высунулись длинныя дула ружей, потомъ черныя шапки, и наконецъ бѣлые кафтаны Черногорцевъ. И тоже молча пробирались Черногорцы по горамъ, то исчезая за вершинами, то снова появляясь. Крупныя капли дождя, какъ свинцовыя пули, посыпались изъ темной тучи; ударилъ вѣтеръ; два коршуна съ тревожнымъ крикомъ сорвались съ вершины горъ, и камни, подымая вмѣстѣ съ вѣтромъ столбы пыли, стремглавъ полетѣли къ подошвѣ. Сверкнула молнія, и отдаленные раскаты грома слились съ загудѣвшимъ вдали мѣднымъ грохотомъ орудій. Сила знай шла тѣмъ же увѣреннымъ, спокойнымъ шагомъ.
Лучаниновъ очнулся, оглядѣлъ комнату, въ больницѣ было тихо; онъ набросилъ халатъ, надѣлъ туфли и, пройдясь раза два по комнатѣ, выглянулъ за дверь; въ концѣ корридора, слабо освѣщеннаго ночникомъ, старый сторожъ, солдатъ, молился стоя на колѣняхъ предъ иконой, сбираясь вѣроятно спать. Лучаниновъ, притворивъ дверь, снова улегся на свою койку. Онъ думалъ о своемъ странномъ не то снѣ, не то видѣніи; ему хотѣлось досмотрѣть его, какъ хочется дочитать занимательную книгу. Уже стало свѣтать, когда заснулъ онъ. Долго снилась ему ужасная чепуха; то видѣлось ему что онъ ѣдетъ; лошадей нѣтъ; подъ нимъ не телѣга, знаетъ онъ,-- кровать, а ѣдетъ; то видѣлся ему экзаменъ; надо брать билетъ сейчасъ, а онъ не готовился; и на него нападалъ страхъ, знакомый каждому державшему когда-либо экзаменъ. Но вотъ очутился онъ на роскошной террасѣ, уставленной огромными вазами съ тропическими растеніями; неподалеку стоятъ Чехи въ черныхъ венгеркахъ, Сербъ въ шитой золотомъ курткѣ, опершись на перила террасы, разговариваетъ съ Черногорцемъ, въ бѣломъ казакинѣ и черной низенькой шапкѣ; онъ дышетъ лѣтнимъ, южнымъ воздухомъ; предъ террасою синѣетъ море, тихое какъ зеркало; по серединѣ, вытянувшись въ прямую линію, стоитъ нѣсколько кораблей съ распущенными флагами и вымпелами; ярко повторились красивыя суда въ зеркалѣ тихой воды; налѣво, полукругомъ, красовался городъ съ куполами и высокими минаретами. "Гдѣ жь это я? Босфоръ? Константинополь?" спрашивалъ себя больной, любуясь написанною будто цвѣтами радуги, прозрачною картиной. Вдругъ взбушевало и вскипѣло море, съ шумомъ пронеслись по синевѣ бѣлыя какъ пѣна волны, суда, закивавъ мачтами, исчезли.... Чрезъ мгновеніе стихъ снова заливъ; снова недвижимо стояли разцвѣченные яркими флагами корабли, и снова громоздился надъ водой восточный, чудный городъ.
II.
Павелъ Ивановичъ Тарханковъ жилъ всю зиму въ городѣ. Онъ велъ дѣятельную переписку съ Аристарховымъ, взявшимся ходатайствовать о доказательствѣ что брака между отцомъ и матерью молодыхъ Лучаниновыхъ не было. Кромѣ писемъ, Тарханковъ отправлялъ то и дѣло въ Петербургъ курьеровъ. Наконецъ, это было за день до смерти Алексѣя Андреевича Лучанинова, Павелъ Ивановичъ получилъ съ нарочнымъ письмо. Въ это время сидѣлъ у него вице-губернаторъ, весьма представительный молодой господинъ съ прекраснѣйшими бакенбардами, правовѣдъ, слывшій почему-то въ городѣ за коммуниста. Это мнѣніе городскаго общества онъ поддерживалъ двусмысленными изрѣченіями о пользѣ общности имѣній и даже женъ. "Умный, образованный человѣкъ, но идеи его, идеи, говорилъ о немъ губернаторъ.... я признаюсь, идеи его меня ужасаютъ."
-- Это, мнѣ кажется, молодость, это пройдетъ, возражала на это губернаторша.
-- Дай Богъ чтобъ это было такъ, недовѣрчиво отвѣчалъ обыкновенно на это губернаторъ.
Распечатавъ поданный слугою пакетъ (это была копія съ рѣшенія уѣзднаго суда, присланная частнымъ образомъ), Павелъ Ивановичъ прочелъ и прослезился.
-- Вотъ, какъ вы это назовете? Случай, рокъ, судьба? началъ онъ, обращаясь къ вице-губернатору.-- Нежданно и негаданно я дѣлаюсь наслѣдникомъ трехъ тысячъ душъ.