-- Ну, помоги же тебѣ Богъ, говорилъ пріятель, провожая за дверь Корнева.-- Да заѣзжай оттуда ко мнѣ, разкажи.
До Морской было недалеко; черезъ четверть часа Корневъ сидѣлъ за столомъ подлѣ графини; противъ него помѣстились старикъ дядя его и сорокалѣтняя дѣвица, компаніонка графини. Офиціанты, по-старинному, стояли съ тарелками за стульями; самой хозяйкѣ прислуживалъ сѣдой старикъ, камердинеръ покойнаго графа. Фасонъ стакановъ, рюмокъ съ гербами, тарелки съ нарисованными купидонами и геніями напоминали прошлый вѣкъ.
-- Быть-можетъ, эту самую рюмку держалъ въ разубранной брилліантовыми перстнями рукѣ своей Потемкинъ, думалъ Корневъ, пробуя мадеру.
-- Вы мнѣ говорили утромъ много любопытнаго, начала графиня.-- Я думала что однѣмъ намъ, брюзгамъ старухамъ, не нравится начинающееся направленіе въ изящной литературѣ, окончила она, пытливо взглянувъ на Корнева.-- А вотъ, однакожь, и вы....
Корневъ смутился не много; у него мелькнула мысль: "не думаетъ ли ея сіятельство что я изъ угожденія ей пропѣлъ свою давешнюю іереміаду?"
-- Это направленіе не можетъ нравиться, отвѣчалъ онъ,-- если мы будемъ относиться къ нему съ эстетическими требованіями, графиня. Отъ обличительной повѣсти нельзя требовать того же что мы находимъ въ стихотвореніи Пушкина, въ драмѣ Шекспира; но оно полезно, это направленіе; оно выводитъ на свѣтъ Божій многое что было прежде тайной, что совершалось безнаказанно втиши, при всеобщемъ равнодушіи.
-- Согласна; но любовь ли къ человѣку, къ жертвѣ, вызываетъ эти обличенія? перебила графиня.-- Мнѣ кажется....
-- Безъ всякаго сомнѣнія любовь, перебилъ въ свою очередь Корневъ.
-- Наврядъ ли! вмѣшался генералъ, отдавая офиціанту тарелку.
-- Да безъ сомнѣнія такъ, дядюшка, отвѣчалъ Корневъ.-- Точно такъ и всѣ теоріи объ улучшеніи строя общества чѣмъ же инымъ вызваны какъ не любовью? Онѣ могутъ быть ошибочны, невѣрны, непрактичны, но вытекли изъ чистыхъ побужденій, изъ любви къ ближнему.