заливался Долгушинъ, приложивъ ладонь къ правому уху.
-- Чортъ бы тебя взялъ... Хозяйка велитъ завтра съѣзжать, сердито толковалъ хозяинъ.
Корневъ разсматривалъ какую-то книгу.
-- А вотъ еще, братья, говорилъ Долгушинъ:-- въ Твери я записалъ; послушайте:
Свѣтъ Марьюшка по сѣничкамъ ходила,
Свово батюшку, свово роднаго будила,
опять залился неугомонный пѣвецъ.
-- Это невыносимо, говорилъ хозяинъ.-- Замолчи ты, ради Бога... Сядь....
Долгушинъ умолкъ; сѣлъ на диванъ, закурилъ папиросу, но все еще продолжалъ напѣвать что-то про себя, вполголоса.
Долгушинъ былъ тоже товарищъ ихъ по университету; не кончивъ курса, онъ ходилъ изъ конца въ конецъ по Россіи и собиралъ пѣсни. Къ пѣснѣ онъ имѣлъ какую-то неодолимую страсть; часто, съ двугривеннымъ въ карманѣ, уходилъ онъ изъ Москвы верстъ за пятьсотъ, услыхавъ отъ проѣзжаго что тамъ уцѣлѣлъ любопытный варіантъ, или напѣвъ пѣсни. Какъ онъ перебивался, путешествуя безъ денегъ, Богъ его вѣдаетъ. При деньгахъ онъ расхаживалъ съ коробомъ за плечами, продавая ленты, тесемки, мѣдныя сережки дѣвкамъ, лубочныя картины старикамъ; но переряживанье скоро ему надоѣдало. Гдѣ-нибудь на гулянкѣ онъ швырялъ свой коробъ, входилъ въ хороводъ, объявлялъ кто онъ, и чрезъ нѣсколько минутъ былъ свой въ селѣ; гуляки тащили его угощать, бабы просили спѣть пѣсенку, старики посмѣивались, сидя на завалинкѣ, и толковали про Долгушина: "бѣдовый; травленый звѣрь; а и пѣсни пѣть ловокъ". Любопытны были, конечно, напечатанные имъ дневники, пѣсни, но еще любопытнѣе были его устные разказы о томъ гдѣ онъ записалъ пѣсню, какъ пѣлъ ее крестьянинъ или крестьянка; словомъ, Долгушинъ самъ былъ интереснѣе всякаго сборника. Уйти куда-нибудь на Уралъ, на Донъ, въ Астрахань изъ Москвы, для него было то же что для другаго съѣздить съ Тверской въ Замоскворѣчье.