-- А водка у тебя водится, министръ? спрашивалъ Долгушинъ хозяина.
-- Есть; только съ условіемъ, не пѣть, отвѣчалъ хозяинъ, доставая изъ шкафа графинъ икусокъ сыру.
Долгушинъ выпилъ рюмку и подсѣлъ къ Корневу.
-- Ты какъ сюда попалъ? спросилъ онъ его, хлопнувъ по плечу, и, не дождавшись отвѣта, продолжалъ:-- можешь себѣ представить, иду я отъ Лучанинова ночью, Волгой; темная, весенняя, но теплая ночь... Вижу, огонекъ на берегу, теплина... Я туда... бурлаки. "Здравствуйте братцы." -- "Здравствуй." Одинъ сидитъ у теплины, какъ мать родила, рубашку зашиваетъ и про себя мурлычетъ что-то... Я прислушался; честный человѣкъ, ничего подобнаго! Это первообразъ трепака... Постой, вотъ я тебѣ спою....
-- Ну, нѣтъ ужь; сдѣлай милость, вмѣшался хозяинъ.
На этотъ разъ Долгушинъ послушался, не запѣлъ.
-- Чудо, братецъ, прелесть, продолжалъ онъ, обращаясь къ Корневу.-- Какъ онъ мнѣ затянулъ во весь-то голосъ! Волга чернѣетъ; вѣтерокъ подулъ; волны плещутъ къ берегу; вдали огоньки у рыбаковъ. Я обомлѣлъ. Честный человѣкъ... Такъ съ ними и ночевалъ у теплины. "Ты, спрашиваютъ у меня бурлаки, фабричный что ли?" -- "А что? Нѣтъ, не фабричный", говорю.-- "Да коли дѣлать тебѣ нечего, вотъ шелъ бы къ нашему хозяину; мы видимъ, парень ты хорошій." Но трепакъ! чортъ его знаетъ, можно съ ума сойти; не слыхивалъ, закончилъ Долгушинъ, наливая рюмку водки.
Корневъ молчалъ, не совсѣмъ понимая восторги Долгушина отъ волжскаго трепака.
-- А въ Петербургъ ты зачѣмъ пріѣхалъ? спросилъ хозяинъ.
-- Да нужно варіантъ сличить одинъ, отвѣчалъ Долгушинъ.-- Зачѣмъ Лучанинова къ Нѣмцамъ понесло? Чего онъ тамъ не видалъ?