-- Ну, братъ, въ Италію не безполезно ему съѣздить, отвѣчалъ Корневъ.
-- Смотри, ты не сбѣги еще. Одинъ сбѣжалъ, говорилъ Долгушинъ, закуривая папиросу.-- Ну, а ты что? продолжалъ онъ, обращаясь къ хозяину.-- Въ министры что ли произведутъ? Однако прощайте... Мнѣ пора. Надо быть у одного академика... Можно къ тебѣ, такъ, часу во второмъ утра, заѣхать?
-- Нѣтъ, братъ, уволь, отвѣчалъ хозяинъ.-- Въ это время спятъ добрые люди.
-- Ну, не зайду... Прощайте... Прощай, министръ... Прощай, Григорій Сергѣичъ... Ты гдѣ живешь здѣсь?
Корневъ сказалъ. Пожавъ руки и накинувъ армякъ, Долгушинъ выбѣжалъ изъ комнаты. Корневъ тоже уѣхалъ.
Хозяинъ, убирая графинъ и чайные припасы, мысленно ругалъ Долгушина, прервавшаго только что начавшуюся было бесѣду.
V.
Мы догоняемъ Лучанинова на морѣ, на пути изъ Тріеста въ Венецію. Переночевавъ въ Одессѣ, въ Вѣнѣ, онъ, почти не останавливаясь летѣлъ въ Италію. Завернувшись въ свой пледъ, Владиміръ Алексѣевичъ лежалъ на деревянномъ диванѣ, у борта бѣгущаго парохода. Ночь была лунная. Любуясь на досугѣ отраженіемъ луны въ чешуйчатой поверхности слегка взволнованнаго моря; прислушиваясь къ однообразному стуку работающихъ колесъ парохода, путешественникъ мысленно перелеталъ въ Россію. Онъ посѣтилъ сломанный отцовскій домъ, садъ, уборную съ портретами двухъ дамъ въ старинныхъ платьяхъ; вспомнилъ дѣвушку крестьянку съ стыдливымъ румянцемъ на лицѣ.... Давно ли это было все? А уже кажется чуть чуть не сновидѣньемъ; и никогда уже всего этого не увидишь. Другія картины, люди, встрѣчи, думы.... Жаль прошлаго, а между тѣмъ, подумаешь, слѣдовало ему смѣниться настоящимъ; нельзя же перечитывать весь вѣкъ одну и ту же, положимъ прекрасную, страницу. Вотъ море предо мной, съ ласкающимъ, прохладнымъ вѣтеркомъ, съ золотистою, намѣченною луннымъ свѣтомъ, трепещущею тропой. Картина заглядѣнье.... И все бы ночь, и все бы этотъ вѣтерокъ и этотъ лунный отблескъ.... Отъ картины природы внѣшней онъ углубился внутрь себя; и тамъ были свои развалины, а подлѣ нихъ новыя воздвигающіяся постройки; и тамъ разстался онъ съ инымъ безъ сожалѣнія, съ другимъ не безъ тоски, не безъ усилія.... Вчера еще смѣялся я надъ тѣмъ чему сегодня вѣрю, думалъ молодой человѣкъ; придется разойтись со многими изъ друзей, я знаю; грустно это, но какъ быть? Такъ, въ дальнемъ, трудномъ походѣ, то и дѣло падаютъ усталые товарищи; тотъ остался въ больницѣ, другой тащится за походной телѣгѣ далеко позади отряда; толкуютъ съ сожалѣніемъ о нихъ покуда бодрые солдаты; смѣются тѣ кто помоложе, не думая о томъ что, можетъ-быть, завтра сами, выбившись изъ силъ, грянутся со стономъ и безъ чувствъ на ту же жесткую, сырую землю.
"Напримѣръ Гоголь, продолжалъ размышлять Лучаниновъ, -- одинокимъ, оставленнымъ всѣми жилъ послѣдніе года. О чемъ заговорилъ! упрекали его прежніе друзья, о какомъ-то душевномъ дѣлѣ! Точно онъ первый выдумалъ, затѣялъ эту вѣковѣчную человѣческую работу. Да, борьба вѣры съ разсудкомъ, за двѣ тысячи лѣтъ почти, до Откровенія, олицетворена поэтами; въ своей прародинѣ человѣчество зрѣло уже плачущую вѣру, отвергнутую гордымъ, холоднымъ сродникомъ разсудкомъ. Тогда уже, подумаешь, стыдно признаться, поди мучились тѣми же, модными въ нашъ вѣкъ, недоумѣніями. А между тѣмъ они лишь грезили о видѣнномъ въ очію нами свѣтломъ днѣ побѣды свѣта надъ тьмою.... Вотъ и гордись успѣхами разума, прогрессомъ мысли."
Стало свѣжѣть. Лучаниновъ поднялся и ушелъ въ каюту; онъ былъ еще слабъ; воздухъ утомлялъ его. Проснувшись рано утромъ, онъ почувствовалъ что пароходъ идетъ тише; онъ одѣлся и вышелъ на палубу.