Изъ тихой лазури Адріатическаго моря выплывала, позолоченная лучами утренняго солнца, красавица Венеція; по мѣрѣ того какъ пароходъ медленнымъ ходомъ приближался, городъ выросталъ вширь; отъ общей массы зданій отдѣлялись, то красивый фасадъ palazzo, то часть набережной со столбами, поддерживающими крылатыхъ львовъ; наконецъ и дворецъ дожей явился съ узорочнымъ своимъ фасадомъ. На встрѣчу парохода бѣжали, блестя стальными гребнями, окрашенныя черною краской гондолы; пароходъ взялъ нѣсколько влѣво и сталъ на якорь; гондолы, какъ піявки, облѣпили его со всѣхъ сторонъ; прибывшіе въ гондолахъ коммиссіонеры кричали всѣ вмѣстѣ, предлагая квартиры, кидая на пароходъ адресы отелей. На пароходъ вошли таможенные чиновники въ картузахъ съ кокардами; пересмотрѣвъ паспорты, они уѣхали, и пассажиры кинулись выручать свои вещи. "Vittoria, Canale Grande; Hôtel de la ville, Vapore, Stella d'oro, signori," кричали осадившіе пароходъ коммиссіонеры; одинъ изъ нихъ, сухой, длинный старикъ, во фракѣ и бѣлыхъ панталонахъ, почти насильно завладѣвъ вещами Лучанинова, тащилъ его къ себѣ въ лодку. "Scendi," говорилъ онъ своей жертвѣ, спускаясь вмѣстѣ съ нею по веревочной лѣстницѣ въ гондолу. "S'accomodi." Лучаниновъ хотѣлъ что-то возразить, но лодка уже летѣла къ берегу; коммиссіонеръ, какъ ястребъ, крѣпко держалъ, въ жилистыхъ рукахъ своихъ, его мѣшокъ и зонтикъ. На вопросъ Лучанинова, можно ли у нихъ въ отелѣ добыть чичероне, коммиссіонеръ отвѣчалъ что доставитъ ему въ проводники академика, un philosofo; sul опог mio, excelenza. Dico sempre la verita, окончилъ onor, поглядѣвъ на Лучанинова снисходительнымъ взглядомъ гувернера, болтающаго поневолѣ пустяки со своимъ незрѣлымъ, малолѣтнимъ воспитанникомъ. Гондола подбѣжала, между тѣмъ, къ каменной набережной; шаркнувъ объ нее нѣсколько разъ желѣзнымъ своимъ гребнемъ, она причалила къ спускающимся прямо въ воду мраморнымъ ступенямъ высокаго дома; это былъ отель, въ которомъ суждено было на этотъ разъ остановиться Лучанинову.
-- Scendete, excellenza, сказалъ коммиссіонеръ, высаживая свою жертву изъ гондолы. Поднявшись вверхъ по широкой лѣстницѣ, коммиссіонеръ отворилъ дверь и ввелъ Лучанинова въ убранный, довольно богатый нумеръ.
-- Е ehe laremo adesso? спросилъ онъ, положивъ мѣшокъ и зонтикъ Лучанинова и подбоченясь.
"Что за чортъ, подумалъ Лучаниновъ: да онъ намѣренъ, видно, неотлучно стоять при мнѣ."
-- Laissez moi seul, отвѣчалъ онъ.
Коммиссіонеръ расшаркался и вышелъ.
Переодѣвшись, путешественникъ отправился бродить по городу; какъ всякій Русскій того времени, попавшій въ первый разъ за границу, Лучаниновъ уже въ Вѣнѣ смотрѣлъ съ уваженіемъ даже на солдатъ; по Венеціи же ходилъ онъ точно по богатому чужому дому, который благосклонно позволилъ ему осмотрѣть богачъ-хозяинъ. Первое что поразило его, это отсутствіе экипажей, а слѣдовательно и стука, необходимой принадлежности каждаго большаго города. На площади Св. Марка послушалъ онъ бродячихъ музыкантовъ наигрывавшихъ у кофейной галопадъ; длинноволосый, молодой скрипачъ откалывалъ разныя pizzi-arco не хуже Олебуля; полюбовавшись снаружи церковью Св. Марка, Владиміръ Алексѣевичъ отправился въ ближайшую гостиницу обѣдать; нѣсколько австрійскихъ офицеровъ сидѣли тамъ, развалившись на диванахъ и креслахъ съ сигарами, и пили пиво; ихъ молодецкія ухватки и грубое обращеніе съ прислугой непріятно поразили Лучанинова; отобѣдавъ, онъ возвратился въ свой отель и легъ отдохнуть. Проснувшись, послѣ часоваго сна, онъ услыхалъ легкій стукъ въ дверь номера.
-- Войдите, сказалъ онъ по-французски.
Въ комнату вошелъ длинный коммиссіонеръ; за нимъ, понуривъ сѣдую голову, шелъ человѣкъ лѣтъ шестидесяти, въ поношенномъ черномъ сюртукѣ и клѣтчатыхъ брюкахъ.
-- Un homo, началъ коммиссіонеръ, указывая Лучанинову на спутника.-- Человѣкъ....