распѣвалъ подъ скрипку женскій голосъ.
Въ музыкантской гремѣлъ оркестръ, разучивая увертюру. Тутъ же, почему-то, у окна цирюльникъ брилъ Василья Семенова.
-- Подстриги, братъ, ужь кстати; а то не соберешься, говорилъ, на этотъ разъ трезвый, Василій Семеновъ.
-- Можемъ и подстричь, отвѣчалъ цирюльникъ, щелкнувъ молодецки ножницами и завѣшивая грязною ситцевою тряпкой Василья.
Было часовъ одиннадцать утра; на дворѣ шелъ легонькой снѣгъ; день былъ пасмурный. Къ селу, сонно побрякивая бубенцами, подъѣзжала кибитка парой. Человѣкъ лѣтъ тридцати, въ мѣховой шапкѣ изъ бобрика и енотовой шубѣ, сидѣлъ подъ волчкомъ, поглядывая на приближающееся село съ деревянною, покачнувшеюся на бокъ, ветхою церковью и съ высокими крышами помѣщичьяго дома.
-- Къ дому что ли тебя? спросилъ долговязый сѣдой ямщикъ, оглянувшись на сѣдока, проѣзжая мимо крестьянскихъ избъ.
-- Нѣтъ, подъѣзжай ко флигелю, отвѣчалъ сѣдокъ.
Кибитка остановилась у деревяннаго флигеля; въ немъ раздавались звуки музыки.
"Экую старь играютъ", подумалъ сѣдокъ, заслышавъ звуки Калифа Багдадскаго. Онъ вылѣзъ изъ кибитки: это былъ Барскій. Вынувъ изъ повозки зашитый въ овчинный мѣшокъ футляръ со скрипкой, онъ поднялся на крыльцо и вошелъ въ музыкантскую.
-- Захаръ Петровичъ, ты ли это? встрѣтилъ пріѣзжаго капельмейстеръ, рыжеватый, лѣтъ сорока человѣкъ, съ лицомъ усѣяннымъ веснушками. Съ нимъ рядомъ, въ дѣтствѣ, Барскій игралъ вторую скрипку. Старые знакомцы обнялись. Музыканты оставили инструменты и молча разглядывали пріѣзжаго: это была уже молодежь, плохо помнившая Барскаго.