-- Чѣмъ кончится? Графиня разорится, поселится гдѣ-нибудь въ Дрезденѣ; я буду высылать ей тысячи полторы въ мѣсяцъ и стану разъѣзжать по Россіи, можетъ, съѣзжу въ Америку съ моею двустволкой. Потомъ умремъ, я думаю. Дѣтей у насъ нѣтъ. О чемъ же горевать? я, право, не понимаю.
-- Но, Alexandre, началъ было камергеръ.
-- Дядя, перебилъ, оборотившись къ нему, графъ.-- Давно ли вы сдѣлались такимъ брюзгою?... Да сами-то вы? Сами-то? Вспомните вашу молодость... Парижъ?
-- Что жъ, братецъ, въ этомъ хорошаго? Вотъ вамъ примѣръ, сердито заговорилъ камергеръ.-- Подагра, никакой цѣли существованія.... Я не хвалю себя, напротивъ....
-- Такъ не браните же и насъ, перебилъ его графъ.-- Вы знаете на кого похожи? На гувернера при выросшемъ и взявшемъ волю мальчикѣ. Добрякъ все думаетъ что у него на попеченіи ребенокъ, а мальчикъ ужь отвѣдалъ всѣхъ благъ міра сего и думаетъ: нѣтъ, не надуешь, клико лучше парнаго молока которымъ ты меня подчуешь. Да дѣло не въ этомъ; я бы желалъ чтобъ у ней было это все не напускное, а свое. Я понимаю увлеченіе; а то вѣдь вотъ, вы думаете, любитъ она пѣніе? Нисколько.... Эта возня съ артистами, отчасти, дѣлается изъ желанія прослыть за меценатку.... Она, я знаю вѣдь ее,-- не влюбится, а будетъ всѣмъ показывать что влюблена, опять чтобы прослыть за une femme émancipée, за Жоржъ-зандистку. Вотъ что досадно, окончилъ графъ, уставясь снова въ окошко.
-- Ты золъ сегодня, Alexandre, замѣтилъ камергеръ.-- И потомъ, ты живешь только головою; оттого тебѣ она такою кажется.
-- Кто? Я? Я живу головою? спросилъ, быстро оборотившись, графъ.-- Да это я чтобы потѣшить васъ пустился въ разсужденія. Да знаете ли вы что я лѣтъ десять, больше, ровно ни о чемъ не думаю кромѣ того куда мнѣ завтра ѣхать на куропатокъ, или на вальдшнеповъ? И знаете, я нахожу что жить не думая удобнѣе, закончилъ графъ, снова повернувшись въ окошко.
Отчасти камергеръ былъ правъ; несправедливо было бы сказать, что графъ жилъ только головою, но все-таки любимымъ и почти единственнымъ занятіемъ его было думать. Онъ думалъ шагая со своимъ двуствольнымъ Lefaucheux по вязкому болоту; думалъ лежа подъ кустомъ, въ жаркій лѣтній день, и слѣдя за плывущими надъ нимъ облаками, думалъ потягиваясь утромъ на жесткой постели, уступленной ему лѣсникомъ хозяиномъ. Эта страсть думать, больше чѣмъ страсть къ охотѣ, зазывала его на одинокія вершины горъ, въ вѣковую тишь дремучаго бора, въ благоухающіе, дѣвственные уголки непроходимой крѣпи. Возвратясь въ городъ, въ общество, онъ говорилъ мало, говорилъ какъ будто только для того чтобы провѣрить передуманное, навести кое-какія справки и снова воротиться въ самого себя, въ свое повсюдное уединеніе. Нерѣдко гнало его изъ общества участіе; его ничто такъ не могло взбѣсить, какъ если друзья, или родные начинали сострадать ему, обвиняя графиню въ мотовствѣ, въ пренебреженіи къ семейной жизни. Онъ защищалъ ее, говорилъ что въ этомъ виноватъ онъ самъ со своимъ характеромъ и на другой же день исчезалъ изъ общества. Также сердили его не на шутку похвалы стихотворенію въ которомъ поэтъ пѣлъ о душевныхъ своихъ ранахъ, страданіяхъ, о безучастіи толпы и т. п. "Я еще понимаю нѣсколько щегольство экипажемъ, лошадью, нарядомъ," говорилъ онъ въ этихъ случаяхъ, "но щегольство собственными ранами напоминаетъ мнѣ калѣку обнажающаго высохшую ногу для того чтобы разжалобить прохожаго. У нищаго есть цѣль, а у поэта, обнажающаго свою душу, я не вижу и цѣли. "Мнѣ кажется", разсуждалъ, вѣрно ли, нѣтъ ли, графъ,-- "поэтому величайшій изъ поэтовъ Шекспиръ и выбралъ драматическую форму; право поэтому; она даетъ ему возможность плакать и смѣяться въ чужой кожѣ, загримировавшись до того что зрители не шутя увѣрены будто поэта самого не слышно и не видно въ его драмахъ." Графу возражали что однако виденъ въ нихъ Шекспиръ, хотя въ сочувствіи тому или другому лицу. На это онъ отвѣчалъ: "аплодировать акробату не значитъ еще быть акробатомъ".
Слушая всегда спокойную, оттѣненную легкою ироніей надъ самимъ собою и надъ многимъ рѣчь графа, общество никакъ не могло простить ему видимаго довольства судьбой своею. Сплетники сочиняли анекдоты, цѣлыя сцены, будто бы происходившія межь графомъ и женой; въ нихъ графъ изображался чуть не извергомъ; сплетницы, напротивъ, обвиняли графиню, разбирая по ниточкѣ ея характеръ, склонности и въ заключеніе читая длинныя проповѣди объ обязанностяхъ женщины къ семейству, къ обществу, къ самой себѣ. "Мущина виноватъ во всемъ", говорили эманципаторы женщинъ. "Отъ женщины зависитъ все", возражали имъ дамы сомнѣвающіяся въ пользѣ эманципаціи. "Онъ эгоистъ, безъ сердца," толковалъ одинъ изъ членовъ человѣколюбиваго общества. "Мы звали его въ члены, отказался." Чиновный человѣколюбецъ не слыхалъ что графъ однажды чуть не утонулъ, кинувшись въ платьѣ, какъ стоялъ на берегу, чтобы спасти свалившагося съ лодки крестьянскаго мальчика. "Это, простѣйшимъ образомъ, въ немъ гордость", рѣшали привилегированные сердцевѣдцы. Но этотъ гордый человѣкъ не чванился ни умомъ, ни знатностью рода, ни богатствомъ.
Кому бы, кажется, какое дѣло до чужихъ семейныхъ невзгодъ? Но какъ ни зажималъ графъ ротъ всякому кто намекалъ на эти невзгоды, знакомые знай добирались до причинъ по коимъ графъ не уживается съ женой. Тетокъ своихъ, старушекъ, пересталъ онъ наконецъ навѣщать, потому что онѣ, подобно хору въ греческихъ трагедіяхъ, немолчно воспѣвали и при немъ, и безъ него о его несчастнѣйшемъ положеніи.