Это пламенное сочувствіе къ несчастію ближняго, наконецъ, выжило почти графа изъ общества и изъ Россіи, которую онъ любилъ; большую часть года онъ сталъ проводить за границей. При поминутныхъ разъѣздахъ на охотахъ, графъ познакомился съ простымъ народомъ. Пріѣздъ его сіятельства въ какое-нибудь изъ многочисленныхъ его помѣстій былъ праздникомъ для крестьянъ, даже для ребятъ, которымъ графъ привозилъ игрушки, картузы и мастерски вырѣзывалъ, сидя въ лѣтній вечеръ на крыльцѣ, изъ дерева свирѣли. Заграницей тоже всюду были у него пріятели межь лѣсниками, поселянами, проводниками. Помимо денежныхъ выгодъ (небольшихъ, впрочемъ, потому что графъ былъ разчетливъ), низшій классъ любилъ его за то что съ нимъ какъ-то, черезъ полчаса, забывалось о его графствѣ. Такое панибратское обращеніе съ простонародьемъ не разъ навлекало на него подозрѣніе и здѣсь, и заграницей. Въ Курляндіи нѣкоторые изъ знакомыхъ ему бароновъ были вполнѣ убѣждены что графъ разъѣзжаетъ по ихъ владѣніямъ вовсе не для охоты, а агитаторомъ, съ цѣлью вооружить работниковъ и фермеровъ противъ землевладѣльцевъ; нѣкоторые видѣли въ графѣ чуть не Гарибальди. Частое столкновеніе съ людьми всѣхъ націй одарило графа способностью дѣлаться, черезъ полчаса, въ любой бѣдной семьѣ домашнимъ человѣкомъ: имѣй онъ Донъ-Жуановскія наклонности, онъ былъ бы опасный гость въ тѣхъ хижинахъ гдѣ водятся Церлины. Возвратясь вечеромъ съ охоты, графъ, усѣвшись на дворѣ подъ деревомъ и распивая съ лѣсникомъ кружку пива, собиралъ вокругъ себя всю семью лѣсника и до глубокой ночи занималъ своими живыми разказами. Принадлежа къ обществу стрѣлковъ въ Тиролѣ, графъ хаживалъ вмѣстѣ съ крестьянами, съ колесною старой аркебузой на плечѣ, на праздники стрѣлковъ, въ зеленой, увитой тесьмой, тирольской шляпѣ. Въ Россіи, на сѣнокосѣ, просиживалъ вечера съ косцами у костра, разказывая про диковинки нѣмецкихъ странъ или разгибая подковы точно проволоку, къ восхищенію собравшейся толпы. Замѣняла ли ему свѣтскій разговоръ эта нехитрая бесѣда съ бѣдными людьми, или дышалось ему между ними легче чѣмъ въ толпѣ покорной рабски модѣ и приличіямъ, иногда пренеприличнымъ? Такъ или иначе, но графа тянуло изъ высшаго круга въ простонародную толпу, какъ тянетъ человѣка изъ надушеной гостиной на чистый воздухъ лѣтнимъ вечеромъ.
Графъ былъ сосѣдъ Лучаниновымъ по одному изъ имѣній и бывалъ раза три у нихъ въ Васильевскомъ. Старикъ Лучаниновъ сразу привязался къ графу. Владиміръ Алексѣевичъ, не взирая на десятилѣтнюю разность возраста (графъ былъ его старше), тоже съ перваго же раза полюбилъ его. Молодому человѣку нравилось особенно равновѣсіе графа во взглядѣ на вещи; не было у него, модныхъ въ то время, одностороннихъ жалобъ на общественную среду, будто она единственно виновата въ томъ что человѣкъ слоняется безъ дѣла; не было однако и тупаго довольства всѣмъ, которое живетъ себѣ да приговариваетъ: "помилуйте, чего еще хотѣть? Среда какъ среда, и мы люди какъ люди." Графъ любовался юморомъ и юношескою бодростью взгляда Владиміра Лучанинова на жизнь. Разъ какъ-то, краснѣя и конфузясь, Владиміръ Алексѣевичъ, еще гимназистъ тогда, прочелъ ему одно изъ своихъ стихотвореній. Графъ откровенно посовѣтовалъ ему, по крайней мѣрѣ, погодить писать, прибавивъ что "стихи еще не поэзія". Лучаниновъ дулся на него за это цѣлый вечеръ; онъ не сообразилъ что вино кажущееся хорошимъ начинающему пить врядъ ли удовлетворитъ знатока въ винахъ. Студентомъ Владиміръ Алексѣевичъ бывалъ часто у графини, жившей года три безвыѣздно въ Москвѣ. Графъ изрѣдка навѣщалъ тогда жену, но большую часть времени жилъ въ дальней своей деревнѣ.
Поборники народности считали главнымъ недостаткомъ графа его умѣнье уживаться съ Французомъ, Нѣмцемъ, съ Англичаниномъ. Не знаю, справедливо ли было такое обвиненіе. (Вотъ еслибъ онъ съ Русскими не уживался.) Врядъ ли эта способность не есть, скорѣй, счастливая особенность русскаго ума, подвижной, чуткой ко всему природы. На все прекрасное въ прекрасномъ Божьемъ мірѣ откликнулись и будутъ откликаться русскіе поэты. Въ Испанца превращается нашъ Пушкинъ, рисуя сцену у Лауры; Жуковскій заводитъ насъ въ поэтическій сумракъ средневѣковаго замка, въ Индію, въ Элладу, точно домой къ себѣ.... Понятна имъ, даже близка чужая любовь къ родному; имъ улыбается отовсюду красота; святыня имъ вездѣ святыня.
Старикъ камергеръ, улегшись на кровать за ширмами въ сосѣдней комнатѣ, уже отпустилъ камердинера, погасилъ свѣчу и захрапѣлъ; а графъ, облокотясь на мраморное подоконье, все еще глядѣлъ въ непроницаемую темь южной, италіянской ночи; умолкло пѣніе въ гостиной у графини; гдѣ-то далеко перекликались запоздавшіе гондольеры; собаки лаяли; пробило два часа на башнѣ; на дальнемъ островѣ свѣтился долго огонекъ, и тотъ потухъ; однѣ падучія звѣзды, по временамъ, перебѣгали съ мѣста на мѣсто, или же, описавъ блестящую дугу, скрывались вовсе съ темносиняго небосклона.
Графъ молча продолжалъ сидѣть у окна, держа давно потухшую сигару.
------
Лучаниновъ, между тѣмъ, въ одинъ изъ жаркихъ полудней, потѣлъ въ дилижансѣ, подъѣзжая къ Риму, похожая на арбузъ, желтая четверомѣстная карета на высокихъ рессорахъ, поношенная ливрея почталіона и тяжелыя старыя лошади напомнили молодому путешественнику экипажъ покойной бабушки, генеральши; точно въ такой же каретѣ, такія же лошади важивали его въ подмосковную. Сидѣвшій подлѣ него въ одной рубашкѣ толстый патеръ, какъ нарочно, былъ двѣ капли воды похожъ на дворецкаго бабушки. Патеръ метался, не зная что ему сдѣлать отъ жары; два другіе пассажира, Англичане, дремали всю дорогу. Лучаниновъ съ любопытствомъ высовывался поминутно изъ окна, глядѣлъ впередъ, ожидая: вотъ покажется куполъ Св. Петра; и показался какой-то куполъ. "Это Святой Петръ?" спросилъ онъ патера по-французски. Патеръ отрицательно потрясъ указательнымъ пальцемъ и головой, но ничего не отвѣтивъ, отвалился въ уголъ кареты и принялся отмахиваться платкомъ отъ пыли и нестерпимаго жара. Къ Риму отъ Чивитта-Веккіи подъѣзжаешь точно съ задворка; покуда не загремятъ колеса по мостовой и не появятся высокіе, стройные обелиски, фонтаны многочисленныхъ piazza, путникъ можетъ подумать не попалъ ли онъ въ другой какой-нибудь городъ по ошибкѣ. Но вотъ дилижансъ, проѣхавъ нѣсколько узкихъ улицъ, повернулъ влѣво. "Il Panteone", лѣниво произнесъ патеръ, указавъ жирною кистью руки на портикъ, искаженный двумя надстроенными звонницами. Лучаниновъ взглянулъ, но сразу не нашелъ ничего поражающаго въ закоптѣломъ, старомъ портикѣ. Миновавъ еще нѣсколько улицъ, площадей, карета съ громомъ въѣхала въ ворота Ufficio della posta; кондукторъ протрубилъ какую-то чепуху и, соскочивъ съ высокихъ козелъ, отворилъ дверцы.
-- Dei gratia, произнесъ патеръ, весь мокрый и распаренный, точно изъ ванны вылѣзая изъ кареты.
-- Fa caldo, serenissime, замѣтилъ, высаживая его подъ руку, сухой, тоже похожій на двороваго, кондукторъ.
-- Si, si, f'а molto caldo, пропыхтѣлъ патеръ, принимаясь напяливать длинный, черный сюртукъ свой.