-- Что, али душно въ избѣ-то? спросилъ онъ, вытираясь протканнымъ по концамъ красною бумагою рушникомъ.
-- Духота страшная, теперича, отвѣчалъ, отдуваясь и снимая сюртукъ, Гаврило Алексѣичъ.-- Что, можно полотенечка-то?
-- Съ нашимъ удовольствіемъ; утирайсь. Хозяйка сама работала, отвѣчалъ купецъ, указывая на хитрые узоры пущенные по концамъ полотенца.
Гаврило Алексѣичъ умылся и, причесавшись карманнымъ гребешкомъ, помолился за крестъ колокольни выглядывавшей изъ-за кровли полукрытаго двора.
-- Ты вотъ что, дорогой человѣкъ: бери пожитки-то свои, да неси ко мнѣ въ номеръ, сказалъ купецъ.-- Напрасно съ вечера не перебрался; клопы, правда, у меня тамъ, а все же лучше, не такъ людно.
Старикъ взялъ свой мѣшокъ и въ сопровожденіи купца отнесъ его въ номеръ.
-- Не хочешь ли со мной на выносъ? Чайку бы надо напиться, да думаю, до обѣдни-то какъ-то оно.... Ужь послѣ похоронъ напьемся, говорилъ привѣтливый попутчикъ.
Старику дѣлать было нечего, и онъ отправился вмѣстѣ съ купцомъ. Пройдя главную улицу, они поворотили въ грязный переулокъ, подошли къ деревянному ветхому дому и вошли въ отворенныя, покосившіяся отъ времени, ворота; на высокомъ, тоже полуразрушенномъ, крыльцѣ стояла, крашеная желтой краской, гробовая крышка. Купецъ приподнялъ ее, осмотрѣлъ и постучалъ нѣсколько разъ въ верхнюю доску.
-- Гробъ-отъ насилу отыскалъ порядочный; такой непутный городишко, проговорилъ онъ, уставляя крышку.
Пройдя подпертые столбомъ посерединѣ сѣни, пришедшіе отворили налѣво дверь и вошли въ свѣтелку съ однимъ небольшимъ, съ желѣзною рѣшеткой, окошкомъ. Посереди свѣтелки стоялъ гробъ съ четырьмя мѣдными подсвѣчниками; пахло ладаномъ; въ гробу лежалъ, одѣтый въ черный сюртукъ, исхудалый человѣкъ лѣтъ пятидесяти, съ отпущенною, видимо недавно, сѣдоватою бородой и бѣлокурыми жиденькими и короткими, тоже съ просѣдью, волосами; на покосившихся нѣсколько устахъ стояла грустная улыбка; брови были подняты, что придавало еще болѣе силы выраженной улыбкою и всѣмъ лицомъ грустной насмѣшкѣ, не то надъ самимъ собой, не то надъ всѣми вообще людьми, надъ жизненною суетой. "Мнози глаголютъ души моей: нѣсть спасенія ему въ Бозѣ его", раздавался одиноко хриплый теноробасъ псаломщика.