Статья Гоголя объ Ивановѣ, напечатанная въ Переписк ѣ съ друзьями, возбудила толки о картинѣ. Все мыслящее въ Россіи ожидало съ нетерпѣніемъ окончанія ея, надѣялось чего-то отъ появленія картины, какъ способна надѣяться Русь, не утратившая вѣры въ силу образа, слова. Не гордость, а боязнь несостоятельности, страхъ не отвѣтить общимъ ожиданіямъ и надеждамъ, вотъ что вызвало приписанныя гордости слова поэта: "Русь, чего ты хочешь отъ меня?" Велика и тяжка отвѣтственность писателя въ землѣ гдѣ вѣрятъ въ богатырскую мощь слова, гдѣ старъ и младъ нетерпѣливо ждутъ его отъ поэта, точно въ канунъ великаго дня народъ ждетъ благовѣста.
Одни обвиняли Иванова въ медленности, другіе защищали его, глубже понимая важность сюжета избраннаго художникомъ. Владиміръ Лучаниновъ принадлежалъ къ небольшому числу послѣднихъ; онъ вѣрилъ что Ивановъ напишетъ замѣчательную вещь, вѣрилъ, потому что былъ безъ ума отъ его Магдалины предъ Спасителемъ, явившимся ей вертоградаремъ. Цѣлые часы стоялъ онъ въ Эрмитажѣ предъ этимъ восторженнымъ женскимъ образомъ; ему казалось, само исторгшееся отъ внезапной радости слово: "Раввуни", было написано на лицѣ, въ положеніи воздѣтыхъ рукъ, въ складкахъ одежды Магдалины.
Заѣхавъ въ Ватиканъ, Лучаниновъ посмотрѣлъ Преображеніе Рафаэля, обѣжалъ скульптурное отдѣленіе, постоялъ предъ Аполлономъ Бельведерскимъ, Лаокоономъ. Но у него не шла изъ головы картина Иванова. Изъ Ватикана онъ отправился отыскивать мастерскую; адресъ далъ ему знакомецъ-художникъ встрѣтившійся у банкира. Не знаю, пойметъ ли читатель тотъ трепетъ съ которымъ Лучаниновъ входилъ на каменное крыльцо дома гдѣ помѣщалась мастерская; во время нашей юности увидѣть великаго писателя, живописца, актера было событіемъ; о такой встрѣчѣ недѣли, мѣсяцы шла оживленная бесѣда, помню я, нерѣдко до бѣла утра.
-- Здѣсь мастерская uno pittore Russo, Иванова? спросилъ онъ на ломаномъ италіянскомъ черноволосаго красиваго парня съ палеткой съ глиною на головѣ, вышедшаго на крыльцо.
-- Signor Alessandro? Si, лаконически отвѣчалъ разнощикъ глины, указавъ на тяжелую дверь обители тридцатилѣтнихъ, одинокихъ думъ художника.
Лучаниновъ вошелъ въ сѣни, и наконецъ, пройдя переднюю, вступилъ въ громадную мастерскую. Въ углу у окна стояла кучка живописцевъ; они разговаривали шепотомъ между собою. Самого Иванова не было.
Большая, высокая комната была наполнена толпой, изображенною на огромномъ холстѣ. Первое что бросилось въ глаза, это величавый, вдохновенный образъ Предтечи. "Се агнецъ Божій, вземляй грѣхи міра", говорилъ онъ, указывая рукою толпѣ и устремивъ очи на идущаго твердою поступью по горѣ Спасителя. Радость выразившаяся на лицѣ у надѣвающаго одежду Іудея, улыбка на болѣзненномъ, зеленомъ лицѣ раба, прислуживающаго сѣдовласому своему господину; оживленіе дряхлаго старца, выходящаго изъ воды съ костылемъ своимъ; торопливость съ которою, опершись на руку, спѣшитъ подняться на ноги сидѣвшій старикъ; наконецъ пылъ съ которымъ ринулся на встрѣчу идущему златокудрый, прекрасный юноша, будто предчувствуя великую долю свою стать любимцемъ Болочеловѣка, -- все это, встрепенувшись, точно слилось въ одинъ согласный хоръ и вторило Іоанну: "къ Нему, къ Нему! Се агнецъ Божій."
"Сія въ Виѳаварѣ быша, объ онъ полъ Іордана, идѣже бѣ Іоаннъ крестя", звучалъ, казалось, величаво простой разказъ евангелиста, при видѣ знойнаго неба, сухой смоковницы и раскаленной, жаждущей орошенія, почвы. Зритель искалъ прохлады; глазъ его отдыхалъ на эмалевой синевѣ, текущаго на встрѣчу зрителю слѣва, Іордана. Въ толпѣ идущей креститься, или просто поглядѣть на пустынника, виднѣлись фарисеи, женщины, дикарь, два всадника, священникъ. Изъ рѣки выходилъ, съ мокрыми волосами, полный здоровья и силъ, цвѣтущій новокрещенецъ. Въ толпѣ будущухъ апостотовъ стоялъ Наѳанаилъ, только что вымолвившій, кажется: "отъ Назарета можетъ ли что добро быти?" Спаситель.... Трудно описать Его лицо со слѣдами неотлучной, всеобъемлющей думы, смиренія предъ сознаннымъ опредѣленіемъ вѣчнаго разума, со слѣдами твердости, которая дается лишь полнымъ разумѣніемъ цѣли, послѣдствій и необходимости подвига. На все на это, несомнѣнно, есть намекъ въ изображеніи Спасителя. Намекъ, -- ибо гдѣ слабой кисти вполнѣ изобразить то предъ чѣмъ, какъ предъ тайною, безсиленъ умъ, нѣмѣетъ человѣческое слово? За образомъ идущаго Іисуса синѣла широкая, необозримая даль, съ бѣлѣющими кое-гдѣ городками, луговинами, кустарниками, рощами; даль была написана такъ что зритель забывалъ: стоитъ ли онъ предъ картиной, или предъ живою природой? Не Назаретъ ли тамъ бѣлѣетъ? Вонъ это что за городокъ? думалось зрителю. "Ужь не по этой ли, укромно вьющейся среди кустарника тропинкѣ шла навѣстить Елизавету юная и чистая, какъ горный воздухъ, Богоматерь?"
Во всемъ, въ выраженіи лицъ, въ положеніяхъ фигуръ, въ складкахъ одеждъ была такая правда, свѣжесть, что все казалось схваченнымъ фотографомъ съ натуры. А между тѣмъ, типическія лица Іудеевъ, пылающія очи скрестившаго на груди руки мальчика, холодныя лица фарисеевъ, восторгъ на лицѣ Іоанна, ветхозавѣтное наслѣдіе временъ пророковъ, все это чудодѣйственно переносило во дни оны, дни знаменій, дни исполненія народныхъ вѣковыхъ надеждъ, осуществленія обѣтованій.
И какъ своеобразно отнесся живописецъ къ сюжету! Вездѣ въ картинѣ правда, простота, естественность, отсутствіе римско-классическихъ, избитыхъ позъ.... Вы видывали, видите ежедневно радость отъ которой слезы готовы хлынуть съ покраснѣвшихъ вѣкъ некрасиваго Іудея. А это упованіе, облагородившее безобразный ликъ раба? Какую глубоко добрую душу, кромѣ изощреннаго глаза, надо имѣть чтобъ уловить слабый лучъ прекраснаго даже въ безобразныхъ чертахъ? Ибо повсюду, во всемъ твореніи, вложена хоть малая доля красоты, и не отыщешь во всемъ мірѣ полнаго отсутствія ея благотворнаго свѣта.