-- Какъ мало граціи, сказалъ знакомый женскій голосъ сзади Лучанинова.
Онъ оглянулся и увидалъ графиню; подлѣ нея стоялъ, вѣроятно, какой-то художникъ; этотъ поминутно пожималъ плечами, подымалъ брови, трепалъ свою бороду, отворачивался отъ картины, какъ бы желая сказать: "ну что жь это? Помилуйте.... И вдругъ кричатъ всѣ: "геній"! По-моему бездарность; труженикъ безъ всякаго таланта и больше ничего."
Лучаниновъ поклонился молча графинѣ и отошелъ къ задней стѣнѣ.
"Мелка та грація, та красота," думалъ онъ, "которой ищетъ, кажется, ея сіятельство, предъ идеаломъ красоты живущимъ въ душѣ художника и переданнымъ имъ съ такою поразительною ясностью. Лицо Предтечи, его чело, весь вдохновенный образъ полонъ красоты, величія и благородства, сразу обличающихъ мужа богато надѣленнаго дарами духа. Такіе люди какъ Іоаннъ, подобно сочнымъ гроздямъ винограда, въ неплодный годъ хранятъ надежды обнищавшихъ вертоградарей; какъ корабли, ушедшіе отъ бури, они несутъ спасеніе утопающимъ мореходцамъ. Свѣтъ разума, возженный пламенемъ любви и жаркихъ упованій, сквозитъ въ каждой чертѣ вдохновеннаго лика. Чего нѣтъ въ этомъ образѣ? Тяжкая скорбь о паденіи Сіона, надежда на обновленіе, вѣра въ грядущаго Мессію, боязнь какъ бы не отвергъ міръ протянутую руку, неутоленная жажда истины въ его полуотверзтыхъ устахъ, неустанно взывавшихъ къ людямъ: "уготовайте путь Господу".
Упрекъ въ недостаткѣ женщинъ, дѣланный тогда нѣкоторыми, уничтожается самимъ сюжетомъ. У Іордана нѣтъ ни женщинъ, ни мущинъ; есть только христіане; въ изображенныхъ на картинѣ женскихъ образахъ уже предвидитъ всякъ будущихъ женъ мироносицъ, дѣвъ которыя, подобно Суламитѣ, идутъ навстрѣчу брата, возлюбленнаго ими крѣпкою какъ смерть, какъ пламень жаркою любовью. Взгляните на фигуру черноволосой, въ сѣрой одеждѣ, женщины, ринувшейся къ идущему Мессіи; не оборотится она, не оторвется отъ желаннаго, какъ ни зови ее подруги, дочери Іерусалима: "о воротися, воротись къ намъ, Суламитина."
"Нѣтъ красоты," размышлялъ Лучаниновъ; "а этотъ мальчикъ, скрестившій руки на груди? Въ немъ сколько красоты! Въ юношески смѣломъ взглядѣ черныхъ очей его ужь брошенъ вызовъ мраку; въ немъ сразу виденъ новобранецъ, ратникъ свѣта, будущій отважный борецъ за истину. А выходящій изъ воды?... Да всюду, по всей картинѣ брызжутъ искры граціи и красоты, граціи, предъ которою ничтожна, приторна граціозность пастушковъ, пастушекъ и т. п. Благоухающую лилію снѣжной бѣлизны, среди яркихъ піоновъ и грубыхъ астръ, напоминаетъ Магдалина предъ Спасителемъ (въ другой картинѣ Иванова), когда сравнишь ее съ роскошнѣйшими женщинами, хоть бы въ картинахъ Рубенса. Заставить духъ сквозить чрезъ холодный мраморъ, безъ словъ на камнѣ; начертить мысль, кистью передалъ страданія ума, муки сомнѣнія, этой змѣи обвившей новаго Лаокоона, я думаю, труднѣй чѣмъ изваять, живыя до обмана, формы человѣческаго тѣла."
Лучаниновъ съ часъ стоялъ предъ картиной; онъ былъ пораженъ. Графиня познакомила его съ вошедшимъ наконецъ въ мастерскую изъ сосѣдней комнаты Ивановымъ. Художникъ кланялся, принужденно улыбался на похвалы на наивныя замѣчанія наивной цѣнительницы о недостаткѣ граціи. "Да; очень можетъ быть, конечно"; бормоталъ онъ, видимо желая поскорѣе отдѣлаться отъ посѣтителей. Видно было что мастерская была часть души его, а неловко бываетъ художнику, когда онъ дозволитъ незнакомцу заглянуть себѣ въ душу, въ то время когда идетъ въ ней тяжкая, усиленная работа. Какъ ни будь остороженъ посѣтитель, а все-таки произведетъ онъ нѣкоторый безпорядокъ въ мастерской; стыдливая хозяйка муза какъ разъ разсердится; она любитъ бесѣдовать съ художникомъ лишь съ глазу на глазъ.
IX.
Раскаленный воздухъ южнаго городскаго полудня прогналъ всѣхъ съ улицы; точно вымеръ весь городъ; деревянныя сторы, во всѣхъ домахъ, были спущены, когда Лучаниновъ возвращался на своемъ извощикѣ изъ мастерской Иванова на квартиру. Наскоро отобѣдавъ въ первой trattoria, онъ пріѣхалъ домой и разлегся на диванѣ. Картина и художникъ не выходили у него изъ головы; онъ только что расположился было, на свободѣ, отдать себѣ отчетъ въ произведенномъ на него картиной впечатлѣніи, какъ звонкій женскій голосъ зазвенѣлъ на дворѣ: "нѣтъ, такъ я не спущу тебѣ, ladro". Вслѣдъ за голосомъ раздались шлепанье по мостовой туфлями и отчаянный крикъ, вѣроятно преслѣдуемаго, пѣтуха. "А ты куда? А? Мало тебя трепали?" опять зазвенѣлъ голосъ. Лучаниновъ всталъ и поднялъ зеленую, сшитую изъ дощечекъ, стору. Черноволосая, лѣтъ тридцати съ чѣмъ-нибудь, синьйора, въ одной юпкѣ, вооруженная метлой, носилась по двору за двумя пѣтухами; имъ, вѣроятно, помѣшали окончить бой; несмотря на энергическое вмѣшательство синьйоры, пѣтухи ладили снова сшибиться; нагнувъ внизъ головы, они сбѣгались мелкою рысью и чокались такъ крѣпко, что даже летѣли у обоихъ изъ хвостовъ перья.
-- Ахъ ты разбойникъ, кричала, задыхаясь отъ быстроты движенія, синьйора.