Однажды пришелъ къ нему бывшій товарищъ по службѣ, отставной, попросить рубликъ взаймы: "хочешь вѣрь, хочешь нѣтъ, семья не ѣвши другой день", говорилъ товарищъ. "Самъ, братецъ, безъ копѣйки", отвѣчалъ обладатель двухъ кучекъ золотыхъ товарищу; "отдалъ послѣднія шесть гривенъ прачкѣ." Такъ заростала незамѣтно терніемъ, крапивой и горькимъ лопухомъ душевная нива человѣка; глохло, съ каждымъ днемъ больше и больше, благодатное сѣмя любви; а между тѣмъ текло своею чередой неудержимое время, близилась зрѣлая осень, а съ нею и грозный день жатвы.
Губернское мужское общество тоже долго занималось обсужденіемъ дѣда о наслѣдствѣ послѣ Лучанинова; по пословицѣ, "чужую бѣду руками разведу", оно удивлялось безпечности, незнанію законовъ, непрактичности братьевъ Лучаниновыхъ. "Имъ надо было аппеллироватъ въ сенатъ", толковали одни. "Нельзя имъ аппеллироватъ, возражали другіе; и сенатъ ничего не сдѣлаетъ...." Нѣтъ, сдѣлаетъ.-- Нѣтъ не сдѣлаетъ, горячились разные совѣтники, ассессоры и служащіе дворяне; нѣкоторые даже перессорились.
Наконецъ всякіе толки умолкли при появленіи манифеста о войнѣ. Какъ гулъ Ивановскаго колокола, вѣсть эта понеслась по всей Россіи и заглушила всякіе мѣстные перезвоны. Дворяне снаряжали ополченіе, сбирали деньги на экипировку ратниковъ, выбирали начальниковъ. Купечество развязывало кошельки съ рублевиками и червонцами, безропотно, по-русски, жертвуя мильйоны на земское дѣло. Губернаторъ въ рѣчи своей, благодаря купцовъ за ихъ всегдашнюю готовность на послугу отечеству, припомнилъ незабвенныя слова государя: "не даромъ", говорилъ прослезившись губернаторъ, "государь сказалъ про васъ, когда вы на его призывъ помочь голоднымъ братьямъ, отвѣтили собраннымъ, едва не въ сутки, милліономъ, не даромъ онъ сказалъ тогда: -- спасибо имъ; скажите, что я иначе о нихъ не думалъ: я сердце русское знаю и этимъ горжусь.
По селамъ, деревнямъ, крестьяне собирались въ дальній, невозвратный для иныхъ походъ, словно на сѣнокосъ, безъ похвальбы, со слезой при разставаньи, но безъ ропота, безъ жалобъ.
Окончивъ засѣданія и выбравъ начальника губернскаго ополченія, дворянство собираюсь было разъѣзжаться по деревнямъ, гдѣ уже набирались ратники, но городской голова и купечество не хотѣли отпустить дворянъ изъ города безъ хлѣба-соли. И вотъ, въ новой, только что отстроенной залѣ благороднаго собранія, вытянулись длинные столы, уставленные плодами и бутылками; купцы въ золотыхъ медаляхъ хлопотливо бѣгали между столами, отдавая приказанія о питіяхъ и яствахъ. На устроенной въ сторонѣ эстрадѣ помѣстился оркестръ Тарханкова, усиленный театральнымъ; Барскій, во фракѣ и бѣломъ галстукѣ, стоялъ, облокотись на пюпитръ, съ капельмейстерскою палочкой.
-- Чѣмъ вы начнете-то? спрашивалъ его сѣдой, обвѣшенный медалями, красивый старикъ, градскій голова.
-- Увертюрой "на открытіе театра въ Прагѣ", увертюру Бетговена выбралъ я, отвѣчалъ Барскій.
-- Такъ.... Только вѣдь это все.... сомнительно покачивая сѣдою головой, отвѣчалъ купецъ.-- Ну, да играй, играй, коли ужь выбралъ.... Только погромче, братцы, продолжалъ онъ обращаясь къ музыкантамъ.-- На пиру надо чтобы жару поддавала музыка, чтобы подмывало въ плясъ тебя и всѣхъ; и старика чтобъ.... понимаешь? толковалъ онъ, подмигнувъ и подергивая широкимъ плечомъ своимъ.
-- Эта піеса вся написана на славянскую пѣсню, отвѣчалъ Барскій.
-- Какъ? На церковную? спросилъ съ изумленіемъ голова. Барскій растолковалъ ему что есть народныя славянскія пѣсни, чешскія, сербскія, болгарскія. Умный купецъ смекнулъ что промахнулся.