-- Галиматья, возразилъ онъ и теперь на замѣчанія Конотопскаго что въ Переписк ѣ Гоголя есть мѣста высоко художественныя.-- Помѣшанный. Помилуйте, сжечь второй томъ.... Религіозная манія. Чепуха
Конотопскій подвязалъ саблю и взялъ шапку.
-- Куда ты? спросилъ Лучаниновъ.
-- Нужно мнѣ. Я буду черезъ часъ, отвѣчалъ Конотопскій, пожавъ руку Лучанинову и комерсанту, и выходя изъ комнаты.
-- Что это за благочестивый гусарикъ? спросилъ Тушкановъ.-- На него рясу бы надѣть, а не ментикъ.
-- Отличный человѣкъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Ты, братецъ, сегодня какой-то, чортъ тебя знаетъ, говорилъ Тушкановъ, -- благочестивый гусаръ что ли тебя такъ настроилъ; пойми, братецъ, вѣдь онъ несетъ чепухологію.
Лучанивовъ въ самомъ дѣлѣ былъ неразговорчивъ; онъ то расхаживалъ молча по комнатѣ, то задумавшись глядѣлъ въ окно; разговоръ съ Ковотопскимъ и появленіе Тушканова, еще одного изъ лучшихъ представителей кружка въ который онъ въ послѣднее время попалъ, нагнали на него тяжелыя думы.
-- Я не читалъ тебѣ изъ новой моей повѣсти ничего? спрашивалъ Тушкановъ, перекладывая съ кресла на столъ ноги, обутыя тоже въ гороховыя, свѣтлыя ботинки.
Петръ Лучаниновъ не слыхалъ вопроса, углубясь въ тяжкую думу о своемъ безпутномъ препровожденіи времени.