-- Пѣть? съ ужасомъ опрашивала одна сенаторша.-- Это что еще? Какъ пѣть? Ужь не на сцену ли онъ хочетъ поступить? Вотъ одолжитъ. Со старинною-то дворянскою фамиліей, да вдругъ въ актеры. Отъ него станется.
-- Да что же, позвольте васъ спросить, въ этомъ худаго? возразилъ было одинъ изъ меломановъ.-- Искусство....
-- Полно, полно, батюшка.... Вотъ, вы эти идеи и распространяете, вспыхнувъ, перебила меломана старушка.-- Дворянинъ на сцену.... Развѣ нѣтъ тамъ за границей Итальянцевъ? Захотимъ слушать пѣніе, Италіянца наймемъ.... А то, родовое дворянство вдругъ рулады начнетъ выдѣлывать.... На это есть Италіянцы.
Въ кругу молодыхъ профессоровъ, гдѣ еще студентомъ бывалъ старшій Лучаниновъ, онъ былъ причтенъ теперь къ разряду героевъ тогдашнихъ повѣстей, въ родѣ Рудиныхъ и другихъ. "Умный, живой человѣкъ, но не приложимый, по недостатку ли усидчивости, или отъ того что наша русская жизнь такъ уже сложилась", говорили о немъ профессора. Оцѣнка людей у дѣловой, занятой своимъ спеціальнымъ предметомъ публики, читающей изящную словесность въ минуты отдыха, нерѣдко дѣлалась тогда по мѣркѣ данной любимымъ писателемъ. Къ типу изображенному въ послѣдней повѣсти Тургеневымъ пригонялся у нихъ каждый оцѣняемый. Это Рудинъ, это такой-то, говорили безъ церемоніи оцѣнщики, не приглядываясь къ чертамъ, иногда своеобразнымъ и довольно яркимъ въ оцѣниваемой личности. Владиміръ Алексѣевичъ толкнулся было въ этотъ кругъ по возвращеніи изъ Италіи; пріѣхавшаго изъ-за границы тогда принимали вездѣ охотно; съѣздить за границу въ то время было даже чѣмъ-го въ родѣ повышенія, полученія чина, ордена. На разныхъ профессорскихъ четвергахъ, субботахъ, заговорилъ онъ объ искусствѣ; сначала его слушали, но съ выраженіемъ на лицахъ: "знаемъ, братъ, мы тебя; толкуешь ты красно, а все-таки ничего путнаго изъ тебя не выйдетъ." Недѣли чрезъ двѣ его начали сбывать изъ кабинетовъ, гдѣ шли спеціальныя бесѣды, въ гостиную занимать профессоршъ. Профессорши живѣе относились къ жаркимъ трактатамъ объ антикахъ, но къ концу вечера и онѣ принимались потихоньку зѣвать, окачивая, изъ деликатности, разкащика, будто холодною водой, замѣчаніями что Италія, должно-быть, точно что страна прелюбопытная. Владиміръ Лучаниновъ и сюда пересталъ ѣздить. Не въ осужденіе будь сказано, въ средѣ нашихъ ученыхъ рѣдко встрѣтятъ развитаго эстетически человѣка; есть исключенія, но ихъ гораздо меньше чѣмъ въ латинской грамматикѣ. Въ квартирахъ ученыхъ, по крайней мѣрѣ того времени, не встрѣтишь, бывало, ни картины, ни гравюры; висятъ одни дешевые портреты знаменитостей науки, да ландкарты.
Болѣе желаннымъ гостемъ старшій Лучаниновъ былъ въ средѣ молодыхъ живописцевъ, скульпторовъ. Забравшись, въ тѣсную комнатку, увѣшанную этюдами, онъ просиживалъ тамъ иногда до-свѣта. У молодаго художника вопросъ объ искусствѣ есть вопросъ жизни; слѣдовательно онъ говоритъ о немъ не отъ нечего дѣлать, не изъ желанія прослыть знатокомъ, не для того чтобъ убить какъ-нибудь вечеръ. И чѣмъ менѣе извѣстно имя художника, тѣмъ чище и честнѣе относится онъ къ искусству; попавъ въ знаменитости, перемѣнивъ чердакъ за роскошную мастерскую, художникъ почти всегда измѣняется. Какъ ни толкуй онъ всѣмъ что онъ все прежній, глядишь, вмѣсто восторженныхъ юныхъ рѣчей о своемъ дѣлѣ, пошли пересуды, сплетни, толки о соперникахъ; просторнѣе квартира, а дышется въ ней не такъ легко какъ дышалось когда-то въ тѣсной комнаткѣ, обители грезъ, молодыхъ надеждъ и юношеской вѣры въ богатырскую мощь творчества.
Бываютъ рѣдкіе счастливцы, которымъ какъ-то удается до могилы сохранить значительную долю молодаго огня, долю весенней чистоты и свѣжести. Плохо живется таковымъ; какъ уцѣлѣвшему, зачѣмъ-то, среди высохшаго кустарника растенію, имъ много требуется внутренней силы чтобы не заглохвуть, не пропасть подъ кучей хвороста. На нихъ отдыхаетъ за то нѣсколько взоръ человѣка, попавшаго въ этотъ, загроможденный мусоромъ, забытый уголъ.
Такимъ оазисомъ для Владиміра Лучанинова былъ домъ скульптора Б. Жаркая, умная рѣчь хозяина, самыя стѣны, увѣшанныя эскизами, картинами и подмалевками славныхъ сверстниковъ мучителей хозяина; статуи, эскизы изъ глины, рѣдкіе эстампы и рисунки,-- все это сразу заводило посѣтителя въ волшебный край. "Посидишь у васъ, точно въ Римѣ побываешь", говаривалъ хозяину Владиміръ Алексѣевичъ. Разказы Б. о пребываніи своемъ въ Италіи, анекдоты о старыхъ, знаменитыхъ профессорахъ нашей академіи, Шебуевѣ, Егороввѣ, Ивановѣ (отцѣ), Брюловѣ, были живою лѣтописью русскаго искусства; мѣткая оцѣнка великихъ мастеровъ, умѣнье сразу опредѣлить отличительную особенность мастера,-- уловить мысль творенія, дѣлала бесѣды Б. болѣе интересными чѣмъ иная лекція присяжныхъ чтецовъ теорій и исторій образовательныхъ искусствъ. Б. хорошо владѣлъ перомъ; перо и было волшебнымъ жезломъ посредствомъ коего держалъ лнъ въ нѣкоторомъ подчиненіи у себя иныхъ, даже высокородныхъ и превосходительныхъ художниковъ. Эти не долюбливали Б., но посѣщали его вечера, несмотря на то что нерѣдко имъ приходилось выслушивать тамъ несладкія истины. "Лучшіе пусть обругаетъ на словахъ; все-таки легче чѣмъ печатно", думали превосходительные Фидіи и Апеллесы. Въ домѣ Б. они дѣлались какъ-то кротче даже со своими подчиненными; впрочемъ, іудейскій страхъ быть обличеннымъ печатно преслѣдовалъ ихъ и на службѣ; и тамъ мерещился имъ Б. со статьею подъ мышкой, и тамъ задумывались они надъ многимъ, надъ чѣмъ безъ наблюдательнаго ока Б. пожалуй бы и не задумались. За то съ какимъ негодованіемъ; съ какимъ благороднымъ жаромъ говорили они на ушко кому слѣдуетъ о порокахъ Б.; какъ соболѣзновали они, напримѣръ, что такой талантъ какъ Б.-- выпиваетъ иногда лишній стаканъ вина. Сами они напивались до потери всѣхъ пяти чувствъ на завтракахъ задаваемыхъ подрядчиками, но объ этомъ скромно умалчивалось во время соболѣзнованій о собратѣ.
Молодые художники, учемики, льнули къ Б.; и не въ одномъ, во многихъ зажгла пламенная рѣчь его любовь къ своему дѣлу. Ею уроки, пересыпанные разказами, примѣрами, изрѣченіями великихъ мастеровъ не забылись и не забудутся сто учениками. Какъ сейчасъ вижу я его небольшую, но приземистую, сильную фигуру въ блузѣ, среди каркасовъ, гипсовъ и формъ, среди веселыхъ, свѣжихъ лицъ молодежи.
Даже натурщики, Ярославцы; формовщики, эти подспудныя силы мастерской скульптора, любили Б. И самъ онъ пламенно любилъ русскаго человѣка; цѣнилъ высоко его умъ, сметку, находчивость. Художникъ, воспитанникъ времени слѣпаго поклоненія антику, Б. чутьемъ угадывалъ изящество въ русскомъ, своемъ. Произведенія учениковъ его, скульпторовъ Крестьянскій мальчикъ съ шайкой, Рыбакъ, доказываютъ лучше моихъ словъ какъ онъ умѣлъ указать грацію въ родномъ, простомъ и обыденномъ образѣ. Кто не видалъ русскую, бѣшеную тройку, вылѣпленную другимъ ученикомъ Б.? Какая жизнь, поэзія и правда во всемъ, отъ коренной, задравшею голову подъ самую дугу, до ямщика, откинувшаго руку и обернувшагося къ молодой сосѣдкѣ!....
Какъ наставникъ, Б. великъ былъ своею способностью воспламенить, зажечь въ ученикѣ страсть къ дѣлу; одушевить юношу важнѣе всего; онъ самъ примется усердно за изученіе техники, буде загорится любовью къ творчеству. Досадное неумѣнье выразить родившуюся мысль прикуетъ его къ рѣзцу, карандашу сильнѣе чѣмъ всѣ карцеры и понуканья.