-- Я вѣрю, отвѣчалъ Владиміръ Алексѣевичъ, замѣтивъ что хозяинъ сбирается снимать и вязаную.
-- Точно также и нижнее у меня, окончилъ гость, принимаясь напяливаіь обратно свои тряпки.-- И нижнее....
"Недостаетъ чтобъ онъ раздѣлся до нага," подумалъ Лучаниновъ.
-- Отъ этого вотъ вы, я полагаю, видите, я выйду на улицу, къ воротамъ, иногда зимою, безъ сюртука.... Мнѣ тепло, закончилъ уже облекшійся какъ слѣдуетъ хозяинъ.-- Schô guten Abend, ich danke sehr, сказалъ онъ наконецъ, расшаркнувшись и выходя на цыпочкахъ въ сѣни.
"Что за чудакъ?" думалъ Лучаниновъ, запирая на ключ дверь. "Съ чего онъ вздумалъ показывать мнѣ свою коллекцію фуфаекъ?" Приподнявъ немного стору, онъ поглядѣлъ въ окно; окно сосѣдокъ было завѣшено, но комната была еще освѣщена. Расхаживая изъ угла въ уголъ, Лучаниновъ нѣсколько разъ взглядывалъ на полукруглое мезонинное окно; одинъ разъ удалось таки ему поймать силуэтъ хорошенькой головки на опущенной бѣлой занавѣскѣ. "Оригинальная головка; есть сходство съ Сафо на Парнас ѣ Рафаэля," подумалъ онъ, опустивъ стору и усаживаясь за работу.
XVIII.
Москва праздновала, столѣтіе своего университета. Владиміръ Лучаниновъ получилъ отъ товарищей нѣсколько писемъ убѣждавшихъ его пріѣхать на юбилей, но истощавшіяся съ каждымъ днемъ денежныя средства не позволяли ему двинуться. Двѣнадцатаго января, послѣ обѣдни, привѣтственныхъ рѣчей и поздравительныхъ адресовъ другихъ русскихъ и многихъ иностранныхъ университетовъ, однокурсники раздѣлились по кучкамъ; Корневъ не поѣхалъ на парадный университетскій обѣдъ; онъ условился обѣдать въ трактирѣ съ десяткомъ математиковъ; небольшіе, отдѣльные обѣды были непринужденнѣе, теплѣе чѣмъ парадный; вмѣсто рѣчей на нихъ сыпались сотни анекдотовъ, раздавался искренній смѣхъ при воспоминаніи проказъ и похожденій молодости. Но общее настроеніе было у всѣхъ какъ-то мрачно; война, принимавшая все болѣе и болѣе широкіе размѣры, осада Севастополя, все это не могло не вліять на пировавшихъ, не нагонять тяжкихъ думъ, опасеній за Россію.
-- Позвольте, господа, началъ, послѣ другихъ тостовъ, въ половинѣ обѣда, Корневъ, -- посвятить этотъ бокалъ памяти нашего великаго Мочалова; театръ былъ вѣдь однимъ изъ важныхъ пособниковъ нашего умственнаго и нравственнаго развитія; мы слишкомъ мало придаемъ значенія эстетическому развитію; а оно важно.... Тамъ, въ театрѣ, видѣли мы Гамлета, Лира, Макбета.... Мочаловъ, со своею огненною игрой, былъ, по-моему, великій истолкователь Шекспира....
Математики переглянулись; нѣкоторые даже сообщили другъ другу на ухо что Корневъ немного охмелѣлъ; они досадовали на него за прерванный имъ, въ самой серединѣ, разговоръ и замѣщенныхъ, по ихъ мнѣнію пренеудачно, каѳедрахъ. Бокалъ былъ выпитъ, изъ приличія, но возгласъ о Шекспирѣ не произвелъ ни малѣйшаго впечатлѣнія.
-- Шекспира еще, положимъ, не безполезно посмотрѣть, хотя для насъ, для Русскихъ, право, Гоголя смотрѣть полезнѣе, замѣтилъ сидѣвшій подлѣ Корнева кандидатъ естественныхъ наукъ.-- По-моему, не такъ вѣдь важно воспѣваемое вами эстетическое образованіе, какъ обличеніе, осмѣяніе порока. Иначе, по-вашему, и балетъ полезенъ? заключилъ естественникъ, намекнувъ собесѣднику на недавнія "бѣснованія" какъ онъ выразился, студентовъ въ балетѣ.