-- Балета нельзя ставить рядомъ съ Шекспиромъ, возразилъ Корневъ,-- но такіе балеты, какъ напримѣръ Сильфида, положительно развиваютъ вкусъ, вліяютъ какъ ваяніе, скульптура, на зрителя; вы говорите: "не такъ важно эстетическое образованіе"; оно важнѣе обличенія; вы знаете что развитый художественно человѣкъ, мнѣ кажется, не позволитъ себѣ низкаго дѣла, даже потому что оно не изящно; не изященъ самый образъ подлеца, горячо говорилъ Корневъ.
-- Здоровье Михаила Семеновича Щепкина! произнесъ кто-то.
-- Вотъ это дѣло другое, отвѣчали собесѣдники;-- выльемъ его здоровье. Гоголь и Щепкинъ стали другъ безъ друга немыслимы.
-- Великій актеръ, сказалъ Корневъ; но выпивъ бокалъ, онъ заговорилъ сосѣду снова о Шекспирѣ.
Сосѣдъ зѣвалъ, слушая жаркія рѣчи поклонника Шекспира Корневъ замолчалъ, горько почувствовавъ свое одиночество Для объясненія причины этой размолвки Корнева съ однокурсниками, нужно напомнить читателямъ что такъ-называемая изящная литература послѣ Гоголя принялась за обличеніе если исключить небольшой рядъ разказовъ изъ крестьянскаго быта, имѣвшихъ прекрасную цѣль возбудить участіе къ крѣпостнымъ, къ простонародью; большинство пишущихъ, съ легкой руки Гоголя, ударилось въ комизмъ; это отразилось и на сценѣ: Шекспиръ, стоявшій при Мочаловѣ въ основаніи репертуара, по смерти трагика сталъ допускаться рѣже и рѣже на подмостки. Какъ въ драмѣ, такъ изъ повѣстяхъ, одни, болѣе даровитые изъ пишущихъ, шли съ нѣкоторою самобытностью по проложенной, правда, геніемъ, слѣдовательно торной, дорогѣ; другіе же кормили публику, разжевывая сваренную другими пищу, какъ кормятъ няньки ребятъ съ костяной ложечки; людямъ со здоровымъ, развитымъ вкусомъ, какъ, напримѣръ, Корневу, разумѣется, не могли нравиться эти объѣдки; но большинство нѣкоторое время искало въ нихъ замѣны незамѣнимаго Гоголя. Нельзя сказать чтобы вовсе безслѣдно прошелъ длинный рядъ этихъ карающихъ произведеній; типы самодуровъ, бюрократовъ, взяточниковъ ярко выступили предъ обществомъ; а это уже немаловажная заслуга литературы. Но потомъ поднялась безконечная гоньба за типами, съ цѣлію исправлять общество. Тогдашняя русская жизнь представляла зрѣлище весьма похожее на описанную въ Мертвыхъ душахъ сцену столкновенія губернаторской четверки съ чичиковскою тройкой. Писатели задумали распугать этотъ гордіевъ узелъ, эту путаницу новыхъ жизненныхъ запросовъ съ веревочною сбруей стараго порядка, способомъ дядей Митяя и Миная. "Садися ты на кореннаго коня, а Андрюха пускай сядетъ на пристяжнаго. Теперь накаливай его, накаливай; пришпандорь; что онъ корячится какъ карамора?" Одинъ влѣзъ на бюрократа, другой за самодура, третій на взяточника-чиновника; нещадно накаливая ихъ, прилежные дѣятели выбились наконецъ изъ силъ; публика хохотала; удары бичей были не особенно сильны; сами накаливаемые подсмѣивались надъ накаливающими, думая про себя: "незамай потѣшатся; устанутъ; а мы все-таки обдѣлаемъ свои дѣлишки". И обдѣлывали; и какъ еще ловили рыбу въ мутной водѣ, обвиняя обличителей и измѣнѣ, въ наклонности къ революціоннымъ затѣямъ и и тому подобныхъ небывальщинахъ. Четверка, спутанная съ тройкой, знай себѣ стояла на томъ же заколдованномъ мѣстѣ; ихъ суждено было развести не поученію, а жизни, тяжкому опыту предстоявшей войны, зареву Севастополя.
Нужна была всѣмъ и каждому глубокая дума о самомъ себѣ; нужна была скорбь, строгая наставница, безъ коей не появится ни въ человѣкѣ, ни въ народѣ самопониманія; нужна была трудная работа надъ собой, то покаяніе, къ которому, быть-можетъ не совсѣмъ ловко, не изящно призывалъ, но вовремя и вѣрно звалъ насъ Гоголь. Обличая другихъ, на самого себя никто изъ насъ не оглянулся. А между тѣмъ, по слову великаго германскаго поэта, "хочешь узнать себя, изучай другихъ, хочешь узнать другихъ, заглядывай почаще въ свое собственное сердце". Отчего, спрашивали мы другъ друга, съѣхалась толпа, спутались экипажи, запрудивъ цѣлую улицу? Да оттого что каждый изъ возницъ, распустивъ собственныя вожжи, давалъ совѣты, можетъ и полезные, другимъ, тоже зазѣвавшимся возницамъ.
Корневъ и братія, вѣруя въ мощь британскаго сердцевѣдца, ждали отъ него спасенія. Онъ внесетъ свѣтъ въ общество, онъ прояснивъ спутанныя понятія большинства о долгѣ, нравственности и т. л. Нѣтъ; не помогъ бы намъ тогда и сердцевѣдецъ; намъ нуженъ былъ путь опыта; его-то и послало Провидѣніе, хранящее Россію.
Въ комнату, гдѣ сидѣли пирующіе, вошелъ старикъ, слуга Корнева.
-- Насилу отыскалъ я васъ, Григорій Сергѣевичъ, сказалъ онъ, подавая пакетъ.
Корневъ распечаталъ.