-- Они не знаютъ, отвѣчала фигура;-- дѣло у секретаря. Если угодно, я могу вамъ доставить справку, прибавилъ таинственный писарь, провожая Лучанинова въ сѣни.
Лучаниновъ остановился. "Врешь вѣдь ты, вѣроятно?" подумалъ онъ. Фигура, какъ бы отвѣчая на его мысль, съ увѣренностью посмотрѣла на него своими умными глазами.
-- Такъ я попрошу васъ, если вы можете, началъ Лучаниновъ.
-- Могу, отвѣчала фигура;-- только... прибавила она нерѣшительно, уже посмотрѣвъ въ имъ.
Лучаниновъ вынулъ изъ портмоне трехрублевую бумажку и, краснѣя, всунулъ ее въ потную руку писца вмѣстѣ со своимъ адресомъ.
-- Завтра я вамъ доставлю справку; я васъ застану часовъ въ шесть? спросилъ писарь, проворно сунувъ за бортъ сюртука бумажку и опять уставивъ глаза на Лучанинова.
-- Застанете.
-- Я приду въ шесть часовъ къ вамъ на квартиру.
Лучаниновъ простился съ намъ и поѣхалъ обѣдать, размышляя о томъ что нигдѣ, видно, не обходится дѣло безъ подспудныхъ, скромно дѣйствующихъ силъ; наскоро отобѣдавъ вдвоемъ съ газетой въ трактирѣ, Владиміръ Алексѣевичъ воротился домой, и улегшись съ сигарой за диванѣ, началъ разсматривать переданныя ему старухой бумаги. Это были потемнѣвшія тетради, сшитыя красными, шелковыми снурками, писанныя по-русски; въ концѣ, къ инымъ были приложены, къ другимъ привѣшены, черныя восковыя печати, съ княжескимъ, полустершимся гербомъ; въ кудрявыхъ заглавныхъ буквахъ грамотъ были выведены писцомъ цѣлые узоры, травы, даже птицы. "Выписка изъ книгъ уголовныхъ трибунальскихъ воеводства Кіевского", прочелъ Лучаниновъ. "Лѣта господского нароженья тысяча шестьсотъ осьмаго десять, мѣсяца іюня двадцать шестаго дня, предъ нами, депутатами суда, уголовнаго трибунала встали..." Далѣе шли имена, между прочимъ имя какого-то "вельможнаго княжати Ивана Топора"; затѣмъ шли названія селъ, совсѣмъ русскія: Погостъ, Заволочье, Горностаи, даже какое-то Иваново-дворище съ бобровыми гоны и рыбными ловлями. Все это отдавалось "его милости, княжати Панкрату, брату моему", пояснялось въ грамотѣ: "съ подаваньемъ въ нашу дѣдовскую церковь Ивана Предтечи". Имѣнье отдавалось "з слугами, боярами панцырными и путными подыми, тяглецами, огородниками и подсусѣдками, и вшелюкими з нихъ повинностями". Выше печати виднѣлась подпись князя Ивана, русскими, увѣсистыми каракулями; въ концѣ подписи оказано было: "рука сва"; дальше шли подписи депутатовъ и свидѣтелей, по-русски и по-польски. По прочтеніи бумагъ, которыхъ было штукъ за десять, предъ Лучаниновымъ развернулась цѣлая повѣсть окатоличенія стариннаго, княжаго русскаго рода; и бумагахъ позднѣйшихъ годовъ умершаго "князя Ивана Топора" уже перекрестили въ "Януша"; о церкви "Ивана Предтечи" не было и помина, а жертвовалось завѣщателями на костелъ; то и дѣло попадались имена патеровъ: подспудныя силы, просто, возились между полинялыми отъ времени строками старинныхъ грамотъ. "О какой же измѣнѣ толкуютъ ксендзы Полякамъ переходящимъ въ православіе? Это выдумка Рима. Возвращаясь къ намъ въ церковь, они ворочаются домой, къ своимъ, на родину", думалъ Лучаниновъ "Скорѣе къ намъ, братья!" чуть не вымолвилъ пылкій молодой человѣкъ. Воображеніе рисовало уже ему день примиренія коварно разлученныхъ односемьянъ, свѣтлый, радостный день обоюднаго разъясненія вѣковой размолвки. Настанетъ ли онъ когда-нибудь?
Какимъ-то особымъ свѣтомъ одѣлась для него новая, молодая знакомка; онъ рядилъ уже ее, мысленно, въ богатую жемчужную повязку, въ сарафанъ, видѣлъ за пяльцами въ узорчатомъ, старинномъ русскомъ теремѣ. Въ чертахъ хорошенькаго личика, въ глубокомъ взорѣ темносинихъ глазъ, онъ отыскалъ что-то какъ будто виданное тамъ, у насъ въ Россіи. "Есть даже что-то старорусское въ ней; право есть," думалъ онъ, поднявшись съ дивана...; "напримѣръ лобъ, глаза напоминаютъ нѣсколько портретъ Евдокіи Лукьяновны Стрѣшневой." И какъ же злился онъ на Римъ, на эти подписи давно сгнившихъ въ землѣ досадныхъ патеровъ. "Не въ одномъ звукѣ да образѣ намъ портилъ этотъ Римъ. А въ жизни? Въ исторіи? Думали ли, въ самомъ дѣлѣ, князья Панкратій и Иванъ, что ихъ праправнучка будетъ молиться не въ дѣдней церкви Ивана Предтечи, а въ костелѣ?"