Барскій пробѣжалъ ноты и передалъ ихъ въ оркестръ.
-- Начинайте, сказалъ онъ.
-- А голосъ первой скрипки? спросилъ капельмейстеръ.
-- Я буду играть по-своему, отвѣчалъ Барскій, подстроивая скрипку.
Квартетъ началъ, и полился вѣчно юный, простой напѣвъ нашей родной "Лучинушки". Въ залѣ сдѣлалась мертвая тишина. "Что же ты, лучинушка, не ясно горишь?" спрашивала скрипка, "не ясно горишь, не вспыхиваешь", допѣла она будто откуда-то издали. Разчетливо, покойно пропѣлъ скрипачъ слѣдующія строфы. "Подружки голубушки", чуть слышнымъ, ласковымъ parlando, заговорила струна, "ложитеся спать"; въ словахъ: "вамъ некого ждать", послышались сдержанныя слезы, и вдругъ, словно не выдержавъ напора скрываемой страсти, октавами взвился высоко голосъ, и яркіе, трепещущіе звуки залились и наполнили залу. "А мнѣ, молодешенькѣ, всю ночку не спать", звенѣла-жаловалась скрипка. И тихо, тихо, но отбивая каждый слогъ, договорила она задушевную свою тайну: "все милаго ждать".
Музыкантъ опустилъ скрипку, а зала все еще слушала. Изъ-за кулисъ выглядывала улыбающаяся, хорошенькая головка четырнадцатилѣтней пѣвицы. Губернаторъ плакалъ. Хозяинъ, отвалившись къ спинкѣ кресла, кряхтѣлъ, видимо сдерживая слезы.
-- Фу, ты.... Что за пакость? пропыхтѣлъ онъ, отирая платкомъ вырвавшуюся-таки слезу.
Гобоистъ подпрыгивалъ въ оркестрѣ. Капельмейстеръ сошелъ со своего мѣста. Прикащикъ приросъ къ стѣнѣ и какъ-то глупо улыбался, поворачивая на обѣ стороны красное лицо свое. Василій Семеновъ, тоже пробравшійся ко входу залы послушать, во все горло захохоталъ: его вывели въ переднюю, унимали, Василій все хохоталъ.
-- Да что ты это? говорилъ, толкая его въ спину, буфетчикъ.
-- Самъ, братецъ, не знаю, отвѣчалъ сквозь слезы Василій Семеновъ.-- Чортъ ее знаетъ что такое?