И опять принимался хохотать; наконецъ его вывели на крыльцо.
-- Бисъ! браво! молодецъ, душа! "Лучинушку", кричали между тѣмъ въ залѣ.
-- Много значитъ акомпаниментъ, кричалъ чей-то голосъ сзади.-- Акомпаниментъ все.... Сыграй-ка онъ мнѣ одинъ, безъ акомпанимента. Да.
-- Бисъ, "Лучинушку"! неистово голосила толпа.
Скрипачъ подозвалъ гобоиста и сказалъ ему что-то; мальчикъ взялъ стоявшую на окнѣ пустую рюмку и поставилъ на одинъ изъ пюпитровъ. Барскій, постучавъ смычкомъ по ней, подстроилъ скрипку.
-- Да, вотъ карандашомъ, сказалъ онъ вполголоса, передавая гобоисту карандашъ вынутый изъ бумажника.
Гобоистъ, поставивъ рюмку предъ собой, усѣлся въ оркестрѣ и уставился на скрипача.
Барскій поднялъ скрипку; зала утихла. Гобоистъ, стуча карандашомъ по стеклу, началъ подражать дальнему звону колокольчика. Вдали послышалась пѣсня; вотъ ближе, ближе она, и колокольчикъ ближе; вотъ тройка предъ вами, наконецъ; ямщикъ всею богатырскою грудью раскатилъ широкій, безпредѣльный мотивъ подъ заливающійся звонкій колокольчикъ. Вотъ крикнулъ онъ на лошадей: "эй, соколы", и пролетѣла вихремъ тройка; дальше и дальше колокольчикъ, тише и тише голосъ; вотъ превратился онъ въ чуть слышное pianissimo, рисуя тишь, ночь темную, широкое, снѣжное поле. Тамъ гдѣ-то, за лѣсомъ, смолкъ звонкій колокольчикъ, а съ нимъ и пѣсня потонула вдали, въ неоглядномъ просторѣ русскаго поля.
-- Позвольте мнѣ его обнять. Это феноменъ, сказалъ губернаторъ, вставъ съ мѣста и поднимаясь по узенькой лѣсенкѣ, сбоку приставленной къ сценѣ.
-- Спасибо, браво, бисъ! кричали въ залѣ.