Тарханковъ отправился на сцену вслѣдъ за губернаторомъ. Губернаторъ обнялъ Барскаго.
-- Прекрасно, хлопнувъ милостиво по плечу, сказалъ Барскому Павелъ Ивановичъ.
Музыкантъ немного растерялся при этомъ; онъ никакъ не ожидалъ такого быстраго перехода отъ гнѣва къ милости.
Въ залѣ стоялъ въ это время говоръ.
-- Голосъ, совершенный голосъ; ямщикъ поетъ, да и шабашъ, говорилъ толстый, низенькій чиновникъ.
-- Божественно, говорилъ, закативъ подъ самый лобъ голубые глаза свои, Нѣмецъ-докторъ.
-- Нѣтъ, наша русская-то пѣсня? А? Что жь эти всѣ Бетговены предъ ней? А? говорилъ довольно плотный, съ багровымъ лицомъ, хохлатый, непричесанный помѣщикъ, молчавшій во все время. Мѣряя всѣхъ своими сѣрыми глазами, какъ будто вызывая на рукопашный, онъ ходилъ, сжавъ кулаки, по залѣ.-- А? какова наша русская, родная пѣсня? Что предъ ней всѣ эти ваши Моцарты, чортъ бы ихъ побралъ? привязывался онъ то къ одному, то къ другому, какъ будто зала была наполнена Моцартами.
Подали пуншъ; чрезъ полчаса гости раскраснѣлись еще болѣе. Барскій уложилъ скрипку и пошелъ въ свой одинокій флигель.
-- Ну, братъ, утѣшилъ, говорилъ ему, встрѣтившись въ передней, управляющій.
-- Это, братъ, что ты игралъ намъ, штуки; это не то, говорилъ подкрѣпившійся въ буфетѣ двумя стаканами грогу капельмейстеръ.