Василья Семенова, всегда молчаливаго, мрачнаго въ прежнее время, нельзя было узнать; угрюмое лицо его сдѣлалось добрѣе; явилась вмѣсто молчанія даже болтливость.
-- Чѣмъ въ деревню тебѣ, оставайся-ка у меня, Василій Семенычъ!
Василій Семеновъ махнулъ на это рукой, и поблагодаривъ, сказалъ:
-- Нѣтъ, здѣсь я не останусь, да и глядѣть-то вамъ, молодежи, на меня тоска возьметъ. Иду вотъ въ Кіевъ, помолиться хочется тамошнимъ угодникамъ, а тамъ что Богъ дастъ.... Мнѣ, одинокому-то, всюду уголъ.
Музыкантъ припомнилъ что Василью дѣйствительно былъ "всюду уголъ"; вспомнилъ какъ бывало лежалъ онъ у него, въ музыкантской, точно какая кладь, по цѣлымъ днямъ на лавкѣ. "Постой-ка, братъ, Василій Семенычъ, мнѣ надо кларнетъ достать съ верхней полки," скажетъ ему, бывало, кларнетистъ; Василій встанетъ съ лавки, нахмурясь постоитъ, пока тотъ достанетъ что нужно, и уляжется снова; греми оркестръ, бывало, сколько угодно, разучивай врознь голоса инструменты, стуча турецкій барабанъ, Василью горя мало, лежитъ себѣ, отворотившись къ шкафу, понюхивая изрѣдка табакъ и откашливаясь.
Гость отобѣдалъ, сходилъ къ вечернѣ, ночевалъ у Барскаго, но на другой день, чѣмъ свѣтъ, простившись съ вечера съ хозяевами, надѣлъ на плечи что-то въ родѣ ранца, и несмотря за уговоры няньки выпить хотъ чаю съ ней, ушелъ изъ Питера. Что ужь его наткнуло на жизнь паломника, одинъ Богъ вѣдаетъ. Что думалъ этотъ вольный что Божья птица человѣкъ, шагая со своею легонькою котомкой по летящему въ даль-дальнюю, прямому какъ стрѣла шоссе, или же пробираясь, позднимъ осеннимъ вечеромъ, грязнымъ проселкомъ до мелькающихъ вдали огоньковъ бѣдной деревушки? Что думаетъ эта толпа, въ орловскихъ, смоленскихъ и невѣсть какихъ кафтанахъ, шагая подъ дождемъ и солнцемъ къ Саввѣ Преподобному, къ Сергію, къ Печерскимъ чудотворцамъ? "Ничего," отвѣтитъ мнѣ иной, взирающій свысока за невѣжественнаго, "неразвитаго", какъ нынче говорятъ, простолюдина. Будто бы? Не торопитесь отрицать въ этой идущей Христовымъ именемъ толпѣ способность мыслить и чувствовать; у ней есть думы глубже, тяжелѣй, существеннѣе и важнѣе нашихъ моднымъ думъ; въ этой толпѣ, разговоритесь съ ней, и вы найдете людей идущихъ уяснить себѣ, обдумать, въ тиши одиночества, размолвку съ матерью, съ отцомъ, женою, ссору съ врагомъ; найдете вы идущихъ наединѣ, вдали отъ ежедневной житейской трескотни, идущихъ обвинить, быть-можетъ, одного себя во всемъ и принести, вмѣстѣ съ крестами отъ мощей угодника, раскаяніе, миръ и тишину семьѣ своей. Вѣдь отходящіе на богомолье лапотники просятъ прощенья у семьянъ. Не торопитесь же говорить что это "неразвитость" одна, по временамъ, ведетъ простолюдина, вмѣсто того чтобы молиться дома, въ даль, ко святымъ угодникамъ.
-----
Быстро идетъ разказъ и жизнь идетъ вѣдь, правда, быстро; не рыцарскій романъ предъ читателемъ; вмѣсто турнировъ, похищеній, битвъ, мы вынуждены рисовать ему думы одиноко живущаго, притомъ живущаго, большею частію, внутри себя, человѣка. Трудно прослѣдить умственный и нравственный ростъ шагъ за шагомъ, трудно опредѣлить что добылъ я изъ собственной, душевной почвы, что мнѣ навѣяно со стороны, засѣло за душу, принесшись съ сѣвернымъ, холоднымъ, или съ манящимъ вонъ изъ душной комнаты, утреннимъ, теплымъ и благоуханнымъ лѣтнимъ вѣтромъ. А между тѣмъ нѣтъ дня въ духовной жизни человѣка, въ который бы не вывалились два-три кирпича изъ старыхъ зданій, и не прибавился бы хоть вершокъ къ непрестанно созидающимся новымъ убѣжденіямъ.
Какъ позабытыя на время рабочими неоконченныя стѣны увѣшиваются длинными вѣтвями дѣвственнаго винограда, такъ около думъ нашего молодаго поэта обвились новыя грезы и надежды. Тамъ, пронизавъ только-что выведенное каменьщиками окно, спустились вѣтви чуднымъ изваяніемъ мавританскаго палаццо, тамъ, зацѣпившись за карнизъ, повисли, перепутавшись гирляндой надъ входомъ; тамъ новый побѣгъ, змѣйкой поднявшись изнутри, выглянулъ изъ-за вершины зданія юными, свѣтло-зелеными отростками. Не обрывайте ихъ, рабочіе! Поберегите, если вѣтви, то хоть корень этихъ вьющихся, живописныхъ ростковъ. Вѣдь зодчій не придумаетъ, не сочинитъ такихъ капризныхъ, легкихъ, прихотливыхъ украшеній, какія сразу, такъ, не думая, какъ геній въ минуту отдыха за первомъ лоскуткѣ, попавшимся карандашомъ,-- придумаетъ природа.
Былъ конецъ сентября; кривая Латышка вставляла зимнія рамы въ квартирѣ Лучанинова и страшно ему надоѣла; рама попадала иногда не въ свое окно, нелѣзла; Латышка стучала въ нее кулаками, такъ что дребезжали стекла, бранила хозяина перепутавшаго рамы, хозяйку прогнавшую маляра и заставляющую ее, кухарку по профессіи, вставлять двойныя рамы.